– Сам расти и корми, – привела детей к бывшему мужу и оставила, когда он отказался платить алименты

Я крепко держала своих малышей за ладошки, поднявшись на знакомый этаж. Их ручки липли к моим, цепкие и тёплые. Сын прижался ко мне боком. Они молча смотрели на меня снизу вверх, а я собирала всю волю, чтобы голос не дрогнул в самый ответственный миг. 

Он открыл, явно не ожидая визита. На нём был старый халат, волосы всклокочены, в руке — геймпад. Дети затаили дыхание. 

– Раз решил, что выплаты – это грабёж, – проговорила я чётко, – тогда вот они. Сам расти. Сам корми. Устраивай им быт. 

Он замер, переводя взгляд с моих глаз на детские макушки. Рот приоткрылся, но он молчал. В его растерянности я заметила даже испуг. 

– Мама, мы тут будем жить? – прошептала дочь, теребя подол моей кофты. 

Я присела, обхватив их обоих. Сильно сжала их маленькие спины, прощаясь и желая придать им сил. В горле встал ком, но слёзы были непозволительной роскошью. Я выпрямилась. 

– У вас теперь папа – главный. Он всё устроит, – сказала я спокойно, будто внутри не бушевал ураган. 

Я ушла, не оглядываясь. Не представляла, что будет в его квартире вечером, справится ли он. Но я твёрдо понимала: если уступлю сейчас, дальше мне придётся выпрашивать каждую кроху на их нужды. 

Шли дни. Я забирала их в пятницу, возвращала в воскресенье. Мы созванивались. В трубке они щебетали, делились впечатлениями. Он начал демонстрировать успехи. Присылал снимки: они лепят пельмени, гуляют у реки. Рассказывал, как его новая подруга вяжет им носки. 

Он старался выставить себя героем, а меня – бессердечной. Я верила, что за этим фасадом скрывается иная правда. Сначала казалось, он тянет. Я начала сомневаться: вдруг я всё неправильно поняла? 

Но поздно ночью, почти через месяц, раздался его звонок. Голос был сдавленный, измотанный. 

– Забери их, – выдавил он. – У меня не получается… Не думал, что это настолько… Платить буду. Всё. Просто приезжай. 

Я слушала молча. Я ждала этих слов. Но теперь не чувствовала ничего, кроме опустошения. 

Утром я подъехала. Малыши выбежали на лестничную площадку и повисли на мне. Они прильнули так тесно, будто хотели спрятаться во мне. Я ощутила их тихую дрожь. Я не стала ничего спрашивать. Они были чистые, одеты опрятно. Но его осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами и его подруга, мрачно наблюдающая со скрещёнными руками, говорили достаточно. 

– Дождались, – проворчала она едва слышно. 

Представление закончилось. Я молча собрала игрушки, увезла их домой. Через несколько дней он позвонил опять. 

– Прости. Я всё понял. Я был слепцом. Давай всё начнём сначала. 

Я молчала. Его извинения были мне не нужны. Мне нужна была стабильность. 

– Я по-настоящему соскучился, – продолжал он. – Без вас моя жизнь лишена смысла. Я пробовал иначе, но не выходит. Давай вернём всё. 

Я на секунду задумалась. Он старался, когда они были у него. Может, стоит попробовать? Но я вспомнила все прошлые обиды, пустые клятвы, разочарования. Я точно знала: если разрешу ему вернуться, всё пойдёт по старому кругу. 

– Нет, – ответила я. – Ты выбрал сам. Моё решение – окончательное. Мы проживём. 

Он говорил ещё долго, клялся, что изменится. 

– Она меня бросила, – внезапно признался он, и в тоне послышалась искренняя горечь. – Сказала, что я не могу отпустить прошлое, что всегда буду разрываться… что ты и дети для меня важнее любого нового начала. 

Он сожалел не о нашей разлуке, а о своём одиночестве. 

– Значит, тебя выставили за дверь, и теперь ты ищешь, куда бы вернуться? До следующего порыва? Нет уж. 

Мы остались втроём. С ежемесячными переводами на карту. С чувством, что наконец расставила всё по местам. И я твёрдо усвоила: если вдруг платежи снова прекратятся, я просто привезу к нему на порог наших ребят. Теперь он знает, что это не пустая угроза.