– Родная, выслушай! – безотказный муж опять вляпался в историю, но в этот раз я не стала его поддерживать

Субботний рассвет я встретила, сжимая кулаки от бессилия. Мой муж стоял посреди кухни, виновато опустив глаза. 

— Объясни мне, Сёма, как такое могло прийти тебе в голову? — голос мой звучал хрипло, без крика, от чего становилось ещё страшнее. — Ты взял деньги. Без моего ведома. Опять. 

— Лариска, родная, выслушай… — он провёл рукой по коротко остриженным волосам. — Для Серёги. У него магазинчик на краю города, помнишь? Совсем дела плохи, кредиторы грозились все забрать. А там ведь весь его капитал. 

— И ты решил стать его спасителем? — я зажмурилась. — Одолжить сто тысяч? Наши, последние? Те, что на обучение Кате копили? 

— Он вернёт! Клянётся! Каждый месяц по графику… 

— По какому графику, Семён? — я перебила его. — Если его бизнес прогорел, откуда он возьмёт средства? С неба упадут? 

Он замолчал. Он всегда замолкал, когда не находил аргументов, и в его молчании читалась та же старая, неисправимая надежда — авось пронесёт. 

Пятнадцать лет жизни с этим человеком научили меня: не пронесёт. Не будет иначе. Его доброта, эта бездонная, слепая душевная щедрость, давно перестала быть достоинством. Она стала нашей общей бедой. Для всех своих — брата, запутавшегося в долгах, двоюродной сестры, вечно просившей то отвезти, то привезти, старого товарища, нуждавшегося в поручителе, — он был палочкой-выручалочкой. Для нас же с дочерью — источником вечного беспокойства, дырой, в которую утекали наши силы, планы и сбережения. 

Я вспомнила прошлый год. Тогда он, скрывая от меня, отдал свою новую куртку племяннику, который «замерзал в армии». А сам ходил в стареньком пуховике, насквозь промокавшем. Помню, как он тайком брал отгулы, чтобы помочь соседу по гаражу разобрать завал после урагана, и потом неделю не мог разогнуться. Помню бесконечные звонки: «Сёма, ты же на машине, подбросишь?», «Семён, выручи, сумки тяжелые», «Дядя Сёма, папа сказал, ты поможешь с задачкой по геометрии?». Он не мог сказать «нет». Это слово, казалось, отсутствовало в его личном словаре. 

И вот теперь — деньги. Для Серёги, вечного мечтателя и неудачника. Я посмотрела на его лицо — усталое, немолодое, с морщинками у глаз, которые появлялись не от смеха, а от постоянной, тревожной озабоченности чужими проблемами. И что-то во мне надломилось. 

— Я уезжаю, — сказала я. — К маме. 

Он вздрогнул, будто ошпаренный. 

— Что? Ларис, да что ты… Подожди… 

— Я ждала, Семён. Ждала пятнадцать лет. Кажется, этого достаточно. Я устала бояться за наше будущее. Устала каждый раз думать, в какую новую историю ты ввяжешься, и как нам из неё выбираться. Я не могу больше жить с ощущением, что твоя семья — это весь мир, кроме нас двоих. 

— Но я же… я же ради всех стараюсь… — в его голосе послышалась растерянность, почти детская. 

— Именно что — ради всех, — перебила я. — И это самая горькая часть. Ты спасаешь всех, кроме нас. Мы тонем потихоньку, а ты даже не замечаешь, потому что вечно тащишь на себе кого-то другого. 

Я повернулась и вышла из кухни. Собирала вещи молча, механически. Он стоял в дверях спальни, и я чувствовала его взгляд — потерянный, непонимающий. В голове проносились воспоминания: его смех, его тёплые руки, как он читал сказку Кате, засыпая вместе с ней на краю кровати. Но поверх этих картинок ложились другие — его виноватая улыбка после очередного «просто не смог отказать», долгие разговоры с банком, моё собственное сердце, сжимавшееся от тревоги. 

Я закрыла чемодан. Месяц дала ему на раздумья. Не для того, чтобы он выпросил прощение. А для того, чтобы он наконец увидел пустоту в нашей квартире, тишину в спальне и понял её причину. Чтобы, может быть, впервые задумался — а кто те люди, ради которых стоит рисковать всем? 

На пороге я обернулась. 

— Серёге поможешь, — сказала я не вопросом, а констатацией. — Знаю. Ты не удержишься. Но теперь это будут только твои проблемы, Семён. Только твои. 

На душе была не злость, а ледяная, вымораживающая душу пустота. И где-то очень глубоко — слабая, почти призрачная надежда, что этот тихий стук захлопнувшейся двери он наконец-то услышит.