Отнесла грудного ребенка к свекрови, потому что не хотела и не могла с ним оставаться

С Максимом мы познакомились пять лет назад. Он сразу поразил меня — солидный, спокойный, рассудительный. На двенадцать лет старше, как каменная стена. Мне тогда едва исполнилось двадцать четыре, и я измоталась от друзей своего возраста с их вечными метаниями. Рядом с ними мой избранник казался эталоном зрелости.

До меня у него был один брак, недолгий и несчастливый. Потом — долгая связь с женщиной, у которой была своя семья. Он честно признался, что надеялся, та оставит мужа. Когда всё закончилось, он переживал, а затем появилась я.

Расписались мы через семь месяцев. Его родные отнеслись ко мне тепло. Правда, я постоянно путалась в бесчисленных дядях, тётях и двоюродных сестрах. Мы редко ругались. У меня покладистый нрав, я не устраивала сцен ревности, многое ему прощала заранее. Да и просто любила, с каждым месяцем всё больше.

Но одна проблема никак не решалась — у нас не было детей. По всем обследованиям мы оба были здоровы. Однако за эти годы я ни разу не забеременела. Мы перепробовали всё возможное, уже подумывали об ЭКО. Но Максима эта идея пугала, казалась чем-то ненатуральным. Вообще, ребёнка страстно хотел именно он. Я же не испытывала материнского зова.

Три дня назад он вошёл в прихожую с младенцем на руках и огромной дорожной сумкой.

– Держи, – он передал мне свёрток. – Это Сёма, сын моей дальней родственницы. Поживёт у нас.

Я застыла, неуклюже поддерживая ребёнка, а он, не глядя на меня, продолжил объяснять, что мать мальчика умерла и теперь он берёт его на воспитание. Его тон не допускал возражений. Когда Сёма захныкал и потянулся обратно к Максиму, тот взял его, бросив мне, что это хорошая практика перед рождением собственного.

Я попыталась возразить, сказать, что не справлюсь, что это невозможно, но он грубо оборвал меня, заявив, что мальчик останется у нас навсегда, и велел идти готовить спальное место.

Утром он собрал кроватку, бегло показал, как разводить смесь, и уехал в офис. Сначала Сёма вёл себя тихо, но потом закричал. Мои попытки его утешить разбивались о стену непрекращающегося плача. В панике я позвонила Максиму, крича в трубку, что ребёнок не ест. Он спокойно ответил, что я справлюсь, и положил трубку.

К вечеру я была опустошена, но хуже всего было жгучее чувство неприязни к этому чужаку. Я не могла на него смотреть. А Максиму возня с малышом явно доставляла радость. Он улыбался так светло, что у меня сжалось сердце. На мальчика он смотрел с такой нежностью, которой я у него никогда не видела.

На следующий день, оставшись одна с ребёнком, я едва пересилила себя, чтобы переодеть и накормить его. Потом собрала вещи, одела Сёмку и отнесла к его матери, Вере Петровне. Сказав про просьбу Максима и свою неспособность справиться, я быстро ретировалась, ощущая огромное облегчение.

Весь день я была спокойна. А вечером вернулся Максим. Увидев, что ребёнка нет, он взорвался, а затем помчался к матери. Я ждала, охваченная тревогой, боясь, что он сейчас вернётся с этим ребёнком.

Он вернулся хмурым. Я ждала его, вся на нервах.

– Ну что, убедился, он в порядке у твоей мамы?

– Аля, мне нужно тебе кое-что сказать, – он тяжело вздохнул. – Это мой ребёнок. Его мать правда погибла. Теперь мы его воспитываем.

Сначала я просто не поверила.

– Твой?.. Ты изменял мне? – закричала я наконец, в ярости. – Это нормально?

Он начал что-то говорить про то, как хотел детей, про наш сложный период, про мои слёзы и свою потребность в лёгкости. Но его оправдания только раскаляли меня.

– Нет, ничего нельзя исправить! Ты думал, я сейчас обрадуюсь и приму его? Никогда.

– А что предлагаешь? Отказаться от него?

– Мне всё равно. Он не будет жить со мной. Как я буду каждый день на это смотреть?

Тогда он, почти умоляя, предложил компромисс: мальчик будет жить с его матерью, а я могу его не видеть. Он просил только дать шанс нам.

– Я подумаю, Макс. Сейчас я не могу ничего решить.

Я ушла к родителям. Мы живём отдельно. Он до сих пор звонит, просит вернуться. А я пока не готова.