– Я же не для себя прошу, для внуков твоих, – дочь оставила меня без жилья, ссылаясь на материнский долг

Я всегда думала, что пенсия – это награда. Шестьдесят лет, тридцать пять из них за калькулятором. И вот наконец-то можно не вскакивать по будильнику. Первые месяцы я просто наслаждалась: утром долгий чай, днём книга, вечером сериал. Тишина, чистота, покой.

В то субботнее утро дочь позвонила и сказала, что приедет поговорить. Пока ждала, перебрала в голове все варианты: от болезни до проблем на работе.

Полина вошла, разулась и, не снимая куртки, прошла на кухню. Села, положила руки на уже заметный живот и выпалила: хозяйка их съёмной квартиры взвинтила цену, они не тянут, а с маленьким ребёнком никто дешевле не сдаёт.

Я молчала, понимая, что это только начало. Полина попросила пустить их пожить. На время, пока не встанут на ноги.

– Полин, а как мы поместимся?

– Ну, придумаем что-то. Квартплата сейчас бешенная, а мы бы эти деньги на ипотеку откладывали.

Я представила себе эту идиллию. Паша с его любовью ходить в трусах и орать в телефон, Алиска с разбросанными куклами и вечным ором мультиков – в моей аккуратной квартире.

– А спать где будете? 

– Ты в маленькой комнате отлично устроишься. Кровать, тумбочка – чего ещё надо?

Я сказала, что сорок лет пахала и хочу покоя. Полина посмотрела на меня с лёгким недоумением, как на ребёнка, который сморозил глупость. Заявила, что в шестьдесят лет рано о покое думать, что бабушки в её возрасте внуков нянчат. А потом, будто осенённая гениальной мыслью, напомнила про бабушкину дачу.

Я переспросила, надеясь, что ослышалась. Но дочь с воодушевлением расписывала прелести: воздух, тишина, грядки. И добавила, что я же сама деревенская, не привыкать.

Я слушала и не верила. Она предлагала мне, городскому жителю с больным сердцем, перебраться в избу с печным отоплением, куда автобус ходит три раза в день. Спросила про давление, про аптеку.

– Так таблетки сразу на месяц закупишь. А в город мы тебя привезём, если что.

Она говорила так легко.

– И надолго? – спросила я, глядя ей в глаза.

– Ну, год. Может, полтора.

– А если вы поссоритесь? Вы же не расписаны.

– Мам, ну какая разница? Четыре года живём. А даже если что – квартира-то твоя.

Это прозвучало фальшиво. Пашу я знала: мужик ненадёжный.

– А если я откажу? – спросила я прямо.

Полинка помолчала, потом погладила живот.

– Мам, тогда не знаю. Обидно будет. До слёз обидно. Я же не для себя прошу, для внуков твоих. А ты, выходит, на старости лет от родной крови отвернулась.

После таких слов любые мои доводы становились эгоизмом. Дочь добавила, что Паша предлагает переехать к его матери, но у той однушка, и она их на дух не переносит.

Я сдалась. Сказала: хорошо, но только год. И с условием, что они ищут жильё. Полина расцеловала, обещала, что мешать не будут.

Через неделю они въехали. Паша, кряхтя, заносил сумки и сразу включил телевизор на полную громкость. Алиска носилась по комнатам и визжала. Полина командовала, куда поставить детскую кроватку. А я собирала сумку на дачу.

Первое время я ещё надеялась, что всё образуется. Приезжала в город раз в неделю – за продуктами, лекарствами и чтобы увидеть, во что превратилась моя квартира. И каждый раз ужасалась, видя бардак. Я предлагала помочь с уборкой, но Полина отмахивалась: то Алиска орет, то беременность тяжёлая, то Паша уставший. Обещала, что вот родит – тогда всё вымоет. Я, как дура, сама брала тряпку. Но через неделю всё повторялось.

Зимой Полина родила сына, Мишку. Я приехала поздравить, надеясь, что теперь-то они засуетятся с поиском жилья. Но Полина, качая новорождённого, сказала, что с двумя маленькими никто квартиру не сдаст. И предложила «перекантоваться» ещё годик.

Меня просто обвели вокруг пальца, прикрываясь заботой и внуками. Год пролетит, за ним другой.

Соседки по даче качали головами, удивляясь, почему я зимую в деревне. Я отвечала, что помогаю молодым. А что ещё скажешь? Что родная дочь выгнала меня из моего же дома, чтобы я не мешала ей строить счастье с мужиком в трусах?