Мама никогда не умела за меня радоваться, а теперь еще своим знакомым рассказывает, что я ерундой страдаю

Мне тридцать четыре, я живу в новом районе, где вместо дворов – парковки, а соседи здороваются очень редко. Работаю кондитером на дому, делаю торты без сахара. Заказов хватает, муж помогает с доставкой, сын учится во втором классе. Вроде бы всё наладилось.

Двадцать лет назад я собиралась поступать в педагогический на учителя рисования. Рисовала я тогда неплохо, портреты углём особенно удавались. Мать, провожая меня на вступительные экзамены, заявила, что рисование – баловство, а нормальная женщина должна идти на бухгалтера или в медицинский. Я всё равно поехала, но она добилась того, чтобы я отказалась от затеи. Вернулась домой и пошла в торговый техникум, как велели. Мать тогда сказала: «Вот видишь, я же добра хотела».

Потом был склад, учёт товара, декрет и полное отсутствие желания возвращаться в магазин. В декрете я снова взялась за краски, но быстро поняла, что с маслом в квартире с ребёнком не развернёшься. Зато по ночам сидела с рецептами коржей и сливочного крема на растительных сливках. Оказалось, что выпечка даётся мне легче, чем натюрморты. И главное – её можно продавать.

С матерью я созванивалась раз в месяц, не чаще. Она звонила, спрашивала про здоровье внука, про цены в магазине и про то, когда я найду нормальную работу. Про торты она говорила: «Опять свою халтуру крутишь».

Год назад в наш чат жильцов дома добавилась новая соседка. Через пару дней она прислала в личку заказ на торт для внучки. Приехала забирать, мы разговорились на кухне. Она оказалась из того же города, где жила моя мать. Слово за слово – выяснилось, что они работали вместе в поликлинике.

– А я вашу маму прекрасно помню, – сказала она, поправляя коробку с тортом. – Она нам всё про вас рассказывала.

Я напряглась.

– Говорила, дочь ерундой страдает, – продолжила женщина доверительно. – Вместо того чтобы в приличное место устроиться, крема мажет. И мужика, говорит, себе нормального не нашла, курьером работает у неё муж-то.

Я стояла и кивала. Мой муж – инженер-проектировщик на удалёнке, но матери я об этом не рассказывала, зачем? А она всё равно придумала свою версию и транслировала её бывшим коллегам.

Вечером я сидела на балконе и смотрела на соседние окна. Муж пришёл, сел рядом.

– Опять мама? – спросил он.

– Угу. Очередная соседка объявилась.

С того дня, когда мать звонит, я отвечаю коротко: «Всё хорошо, торты пекутся, ребёнок здоров».

Я не перестала печь и рисовать иногда по ночам – для себя, в блокноте. Просто научилась жить так, чтобы её слова долетали до меня только в телефонной трубке и сразу растворялись, как сахарная пудра в горячем чае.

В прошлом месяце сын спросил, почему мы не ездим к бабушке в гости. Я ответила правду:

– Потому что бабушка не умеет радоваться чужим радостям.

– Это болезнь такая? – удивился он.

– Наверное, да, – сказала я. – Но она незаразная.

Он кивнул и пошёл собирать конструктор. А я подумала, что моя самая большая победа – не в том, что я стала кондитером вопреки запретам. А в том, что мой ребёнок знает: когда он вырастет, я поддержу любой его выбор. Даже если он захочет печь торты или рисовать углём, или лечить людей от неумения радоваться.