– Ты кто такая, чтобы мне указывать? Я мать! – соседка вызвала наряд, когда мы не пустили ее в квартиру и отодвинули коляску от двери

Когда мы въехали в этот дом, я думала, что здесь будет тихо и спокойно. Комплекс позиционировался как клубный, с хорошим управлением и строгими правилами. Но спокойствие закончилось ровно в тот момент, когда в соседнюю квартиру въехала Вика с двумя малышами.

С первого дня она решила, что общий коридор — это продолжение её прихожей. Огромная прогулочная коляска встала поперёк прохода, прижавшись вплотную к нашей двери. Я тогда ещё подумала: может, человек просто не в курсе местных порядков. Мы с мужем, Димой, вежливо объяснили ей, что коридор — место эвакуации, и коляски здесь ставить нельзя. Вика поджала губы, но убрала.

Недели две было тихо. А потом коляска снова появилась на старом месте. Дима, не выдержав, просто откатил её к лифту, подальше от нашего входа. Не сломал, не спрятал, просто отодвинул. Через полчаса в дверь заколотили так, что кот спрыгнул с подоконника и унёсся под кровать.

Я открыла. На пороге стояла Вика. Без макияжа, злая, с крошечным ребёнком на руках, который жалобно хныкал.

– Ты что себе позволяешь? – закричала она, тыча пальцем мне в лицо. – Руки свои распускать? Моё имущество трогать?

– Вика, успокойся, – я старалась охладить ее. – Коляска стояла у нашей двери. Это запрещено.

– Запрещено ей! – она шагнула вперёд. Малыш на её руках заплакал громче. – Ты кто такая, чтобы мне указывать? Я мать! Мне нужна коляска под рукой!

Из-за моей спины вышел Дима. Он попытался её заблокировать, просто преградил путь рукой, не пуская в прихожую.

– Вам нужно выйти, – твёрдо сказал он. – Разговор закончен.

– Ах, ты меня бить решил?! – заверещала она ещё громче и внезапно толкнула его ладонью в грудь. Ребёнок надрывался. Дима, чисто рефлекторно, слегка отодвинул её плечом, чтобы она не влетела в квартиру.

Вика сверкнула глазами и, выкрикнув: «Вы у меня попляшете!», унеслась к себе.

Через час приехал наряд. Вика стояла в коридоре и показывала пальцем на нас. Полицейские выслушали её версию: мы, агрессивные соседи, напали на неё с ребёнком, толкали, угрожали. Я пыталась объяснить про коляску, про то, что она сама ворвалась к нам, но полицейский вежливо попросил меня не перебивать.

– Граждане, проедемте в отдел для дачи объяснений, – сказал лейтенант. – Соседка пишет заявление о побоях.

В отделении мы просидели часа два. Мы написали встречное заявление, но чувство гадливости не проходило. Мы были правы, по сути, но ввязались в склоку, которая теперь имела официальный статус.

Утром я сходила в управляющую компанию. Взяла копию правил проживания, где чёрным по белому был прописан запрет на захламление путей эвакуации, и спросила, как часто они штрафуют нарушителей. Потом зашла к участковому. Оставила ему копию нашего заявления и короткую распечатку: даты, когда коляска стояла у двери, и короткое описание вчерашнего инцидента.

Вечером я постучала к Вике. Она открыла с видом бойцовой собаки, готовой к атаке.

– Я не ругаться, – сказала я спокойно. – Поговорить. Вчера мы все наделали глупостей. Я не хочу жить в войне.

Она опешила.

– Я вот что предлагаю, – продолжила я, достав из кармана листок. – Вот правила. Если ты готова их соблюдать, я забираю все свои заявления. Даже извинюсь, если тебе это нужно, за то, что мы тронули коляску. Но если коляска снова появится у нашей двери, я буду не с тобой ругаться, а просто отправлю заявку в УК. Они выпишут штраф. И так будет каждый раз.

Она молчала, переваривая.

– А по поводу вчерашнего, – добавила я. – У нас камера домофона всё пишет. Если что, видео у участкового есть.

Вика постояла, покусывая губу, глядя на мое спокойное лицо.

– Ладно, – буркнула она наконец. – Уберу я свою коляску. Но чтоб больше не трогали!

– Договорились, – кивнула я.

Коляску я больше у нашей двери не видела.