Свекровь втихую подарила жилплощадь внуку, убедившись сначала, что мы ее не выгоним из моей квартиры

Мне до сих пор не верится. Все эти годы я считала, что у нас в семье все друг за друга. Оказалось, я наивно заблуждалась.

Мы с Олегом вместе уже двадцать один год. Живем в моей трехкомнатной, доставшейся от мамы. Он пришел сюда, не имея ничего за душой, после развода с первой женой. Та история закончилась из-за ее измены. Он оставил ей жилье, поверив обещаниям об отсутствии алиментов, но обещания оказались пустыми – на алименты она все-таки подала

Его мама, Анна Степановна, всегда была ко мне добра. С первой невесткой она не ладила, а нашу Лизу, едва та родилась, буквально носила на руках. Помощь ее была неоценима: пока мы строили карьеру, она встречала ребенка из школы, готовила, вела хозяйство. Комнату свою у нас обустроила основательно. Ее собственная «двушка» стояла пустой, мы исправно платили за нее, не сдавая, чтобы не испортить свежий ремонт.

Сын Олега от первого брака, Кирилл, часто бывал у нас. Он вырос, стал реже появляться, особенно после того, как его мать вновь развелась и вернулась в свою тесную однушку. Как-то раз он зашел, хмурый, и за ужином пожаловался:

— Теперь, выходит, мне с Настей снимать жилье надо. А у нас ребенок на подходе.

Анна Степановна сразу вся встрепенулась, засуетилась. Потом, словно шутя, спросила:

— А вы-то меня не выгоните на улицу?

Мы, естественно, рассмеялись. Какие могут быть разговоры о выселении? Она — часть семьи.

И вот теперь я держу в руках платежку. Фамилия та же, но инициалы другие — К.О. Я показала квитанцию Олегу, и мы вместе пошли к ней, в ее комнату.

— Мама, что это? Чьи это инициалы?

Она отложила вязание, посмотрела на нас спокойно.

— Я квартиру Кириллу переписала. Вы же обещали, что я здесь останусь. А им с малышом негде жить.

Я видела, как побелело лицо Олега.

— А твой родной сын? У него нет ничего! — вырвалось у меня. — А Лиза? Ты внучке даже на день рождения книжку подарила, а ему целую квартиру!

— У Лизы есть другая бабушка, с квартирой, — равнодушно ответила она. — А Олегу разве плохо здесь? Вы же не ссоритесь.

Все эти годы удобства, эта показная идиллия. Она думала только о себе и о любимом внуке от первой, «несчастной», невестки. Мой муж для нее стал обузой, которую пристроили.

— Ты живешь в моем доме, — сказала я. — На моей территории. И называешь моего мужа человеком с готовым приютом. Ты подумала о нем хоть раз? Где он будет, если завтра наша лодка разобьется? На улице? Или к твоему золотцу Кириллу пойдет, в его новую квартиру, за которую мы столько лет платили?

Она расплакалась. Олег молчал, сжав кулаки. Потом произнес:

— Мама, ты поступила как чужой человек. Ты предала нашу семью.

Мне советуют указать ей на дверь, отправить «по месту прописки» — в ту «двушку», которая теперь принадлежит Кириллу. Пусть решает, как быть с бабушкой, раз он такой выгодополучатель.

Я смотрю на Олега, он сломлен. И я не знаю, что делать. Как жить под одной крышей с человеком, который одним росчерком доказал, что мы для нее — просто обслуга, временный приют. Доверие умерло. Осталась лишь обида, с которой нужно как-то существовать дальше.