– Раз своих нет, буду любить этих, – объявила свекровь, долгое время игнорировавшая «чужих» внуков

Когда я согласилась выйти замуж за Бориса, я сразу сказала: рожать больше не буду. У меня уже двое – подростки, хватит.

– Знаешь, со временем взгляды иногда меняются, – осторожно заметил он тогда.

– Мои – нет. Это окончательно. Если ты хочешь своего ребёнка, нам лучше не начинать, – прямо выложила я.

Он ответил, что любит и принимает моё условие. Я попросила больше не возвращаться к этому разговору. Всё было честно.

Мы расписались. Мои дети общаются со своим отцом, он помогает финансово, берёт их на выходные. Бориса они зовут просто по имени.

Всё осложнила его мама. Для неё мой отказ – личное оскорбление. Она выдвигает теории. Первая: я не испытываю к её сыну настоящих чувств. Раз родила предыдущему мужу, а Борису – нет, значит, не люблю. По её логике, настоящая любовь непременно должна вылиться в желание дать ему потомство.

Вторая: я использую Бориса как кошелёк и няньку для своих. Услышав это, я даже не возмутилась – просто устало улыбнулась. Алименты и моя зарплата полностью покрывают нужды детей. Борис зарабатывает столько же, сколько я, но у него свои расходы – машина, помощь матери. Никакого финансового чуда с его приходом не случилось.

Остальное – просто фон: что он губит свою жизнь, что мои дети ему чужие, в старости помогут только свои. Словно пластинка.

Меня бесит, что гнев она направляет на меня. Борис – взрослый, сам всё взвесил. Я его не обманывала. Почему она считает своего сына идиотом, неспособным на собственный выбор? Я-то здесь при чём?

По-человечески мне её жаль. Она отчаянно хочет внуков, а Борис – её единственный шанс. Я сама когда-нибудь надеюсь стать бабушкой. Но это не значит, что я должна отказываться от своего счастья ради её мечты. Борис согласился на мои условия. Претензии – не ко мне.

Я отдаю себе отчёт: она была бы счастлива, если бы мы развелись. И Борис может когда-нибудь передумать. Я это понимаю. Будет тяжело, больно, но не смертельно. Я справлюсь.

Недавно её подход изменился. Она явилась с игрушками и сладостями.

– Раз своих нет, буду любить этих, – объявила она. – Пусть зовут меня бабушкой.

Я онемела. Дети – не малыши. Сыну двенадцать, дочери – шестнадцать. У них есть родной отец, две родные бабушки. Они прекрасно понимают, кто есть кто.

Позже я спросила у них, как они к этому относятся.

– Ну, если Борис – Борис, то его мама… просто тётя? – пожал плечами сын.

– У меня уже две бабушки. Больше не нужно, – сухо отрезала дочь.

Борис и сам сказал матери, что она опоздала. Будь она добрее с самого начала, когда мы только начали жить вместе, всё могло сложиться иначе. Но тогда она демонстративно игнорировала детей, считая их «чужими». А сейчас они выросли и имеют своё мнение. Сын, может, и рад новым подаркам, а дочь в том возрасте, когда авторитеты – только свои сверстники.

Естественно, виновата снова я. Это я, по её мнению, настроила детей против неё. Не её годы отчуждения, а мои происки. Её попытка провалилась, а крайней, как всегда, оказалась я.

Я наблюдаю за этим спектаклем и думаю: как же всё это предсказуемо и утомительно.