image

Сегодня мы наговорили на 10 лет, или почему слово «донос» не переводится на английский язык

Сегодня мы наговорили на 10 лет, или почему слово «донос» не переводится на английский язык
Юлия Меламед

 

Иду что-то злая. Передо мной крутой «мерс» с закрытыми бумажкой номерами. Меня давно уже тревожат владельцы очень дорогих машин, которые никогда не оплачивают парковку. И давно уже мне мечталось что-то в этом роде. Ну вот, со злого куража решила бумажку сорвать. Подошла — хрусть — бумажка отлетела с преувеличенным шумом. И что-то недоброе я сразу почувствовала. Прям под ложечкой засосало.

Что-то, чувствую, не то. Оглядываюсь, опа, а владелец авто, оказывается, в машине сидит. Выходит такой огромный дядя и медленно движется ко мне. Думаю, все. Или, думаю, убьет, или, думаю, лучший метод защиты, нападение... Продолжение следует.

Когда Эрик сбежал в США, у него на руках было двое маленьких детей, 100 долларов в кармане и ни слова в английском вокабуляре. Он стал работать налево: чинить битые машины во дворе. Первое письмо из муниципалитета пришло через неделю: «Вы не имеете права чинить машины во дворе». Эрик все убрал. Какое-то время все было тихо. Эрик исследовал окрестности, убедился, что с дороги не видно совершенно ничего, и ночью притащил во двор новый грузовик. Через два дня из муниципалитета пришло письмо: «Вы нарушаете закон». Да что ж такое...

Соседей было двое. Один держался на дистанции, а другой, Раф, был большим другом семьи, они ходили друг к другу на шашлыки, пили водку, гордились детьми. Раф был потомственный американец, в четвертом или пятом поколении – это, конечно, повод для гордости, никто не спорит.

Эрик колебался. В его системе ценностей донос был тяжелейшим из грехов, и помещался непосредственно в девятом, самом страшном круге ада, в котором, как это нам хорошо известно из Данте, как раз и помещаются предатели. Он решился не сразу, но решился. Больше вариантов не было.

- Раф, извини меня, пожалуйста, ты меня, часом, не закладываешь?..

- Да, я – честно глядя в глаза другу, ответил тот.

Эрик (бывший наш человек) обалдел. Так не бывает, решил он: сперва вместе есть шашлыки, потом втихаря закладывать, потом гордиться этим? Такого еще не было в его опыте...

- Погоди-ка, Раф, так нельзя!... Продолжение следует.

Если сравнивать два слова: русское «донос» и английское «report», то сразу обнаружится вся эта путаница. Хотя это и прямой перевод, казалось бы... Но слово «донос» – оскорбительное. А слово «репорт» – не то чтоб хвалебное, нет, но нейтральное.

К факту доносительства средний американец относится положительно. В то время как в России факт доносительства — морально маргинальный акт. В Америке с первого класса детей учат, что надо сообщать (report) учителю о том, кто списывает. Это похвально. Дети это усваивают.

В России если ты честно учился, получил заслуженный балл, а твой сосед в это время курил бамбук и готовил шпоры, и тот же балл получил нечестно, а ты об этом расскажешь – то подлость совершил ты. Странно, да? Как-то так вышло, что то, что законно – то подло.

Возможно, дело в отношении людей к полиции, правосудию, власти. Когда добропорядочный американец «report» на своего соседа, друга или даже любимого в полицию – он полиции доверяет, он уверен, что там с другом поступят по закону. В России власть и народ разделены такой стеной, что сдать человека властям — все равно что сдать врагу. Людям более-менее понятно, что полиция и правосудие не для того, чтобы защищать народ от преступников, а чтобы — власть от народа.

В советское время донос был искусственно привит обществу. И популяризован. Потом опозорен. Сейчас донос снова входит в моду, поощряется. Павлик Морозов попеременно становится то героем, то предателем. Но как бы ни участились факты доносительства, все равно на нашей почве и в нашей голове они останутся фактами маргинальными в моральном смысле. Осуждаемыми. Тут и всплывает серьезная заноза в нашем опыте, и опыте родителей.

Еще совсем недавно доносами заваливали все учреждения. Их поощряли. В 1937 году в прессе появились статьи, рекомендовавшие сообщать властям о разговорах, которые ведут соседи. Расходясь после разговора с друзьями, люди подытоживали: «Сегодня мы наговорили на десять лет»...

Надежда Мандельштам вспоминала, что до 1937 года к доносам все-таки применялся критерий хоть какого-то правдоподобия и совсем маразматичные отбраковывались. Так был забракован донос, который сообщал, что Ахматова, Пастернак, и Мандельштам вели антисоветские разговоры и из квартиры слышалась стрельба. Вторая часть (та, что про стрельбу) все загубила. Иначе бы доносу дали ход. Донос отражал богатый внутренний мир и объем фантазии доносчика. И Шариковы на этом фоне казались профессорами Преображенскими.

У людей развились две болезни: одни подозревали во всяком человеке стукача. У других развилась настоящая фобия: что их примут за стукача.

Когда в оттепель фонтан доносов решили заткнуть, он уже не затыкался. Инспектор Министерства просвещения просил на собрании преподавателей̆ перестать писать доносы и строго предупреждал, что анонимные вообще читаться не будут. В это никто не поверил.

У всех, кто был в оппозиции к власти: и у диссидентов, и у уголовников (и я не могу определить, кому мы как общество наследуем: «диссиде» или «блатным») доносительство – западло.

И нам всем вполне ясно, как можно оценивать ситуации, когда кто-то строчит донос на «оскорбление чувств», «совращение молодежи», «антиправительственную агитацию», рассчитывая, что человека посадят.

Но я оказываюсь в явном меньшинстве, когда сегодня любое противозаконное действие поддерживается. Некто припарковался посредине тротуара, его эвакуируют – все бросаются его спасать и искать его по социальным сетям. Я часто вижу такие сообщения и советы, как лучше заклеить госномера, и слышу знакомую интонацию «вставай, страна огромная». А если в этом хоре спасающих вдруг и попадается один-единственный удивленный комментарий: «а почему не припарковаться правильно?» – то он мой. И я знаю, что читатель меня осудит за срывание бумажки: не дала честному человеку с большой дороги обойти закон.

...«Те чо, больше всех надо!» — произнес знаменитую фразу владелец крутого авто с бумажкой (уже без). Люблю я эту «фразу», в ней все прекрасно. Чутье подсказывало, что сейчас меня будут бить, может быть, даже ногами. И смекалка помогла «наехать» первой. «Вам, что, не писан закон? Люди паркуются тут за деньги» — сказала я голосом Греты Тунберг и направила на него оружие – мобильный телефон. А перед истерической харизмой Греты бессильны даже громадные водилы крутых тачек. Он зло обматерил меня и уехал.

...Эрик, — сказал Раф и положил тому руку на плечо, — я тебя очень уважаю, я радуюсь успехам твоих детей, я люблю, как ты готовишь шашлыки, мой дом – твой дом. Но я всегда буду докладывать о тех случаях, когда ты нарушаешь закон. Мы в этой стране уже пять поколений и ни разу не нарушили закон. А если каждый иммигрант нарушит закон, это уже будет Советский Союз.

— По-русски это называется «стукач», — подумал Эрик, но промолчал. Потому что за каждое лишнее слово получил бы на себя «рапорт» в полицию от доброго соседа... И дважды перекрестился, когда Раф, наконец, съехал. С глаз долой, как говорится.

Добавление комментария

Нажимая кнопку "Добавить комментарий" я соглашаюсь с условиями обработки данных, а также с правилами добавления комментариев.

Комментарии

Нет комментариев
Рекомендуемые компании
image