Тётя опустошала холодильник моей матери, когда приезжала «поухаживать» за ней, а вскоре заговорила о завещании

В тот день телефон зазвонил раньше обычного. Я ещё не допила кофе, но уже поняла, кто звонит. Хрипловатое покашливание в трубке, затем сладковатый голос — выходные для моей матери были предопределены. Тётя Люда, мамина старшая сестра, собиралась с визитом.

Её приезды давно стали ритуалом. Людмила Петровна, как она подчёркивала, ссылаясь на своё прошлое бухгалтера, являлась к нам с видом миссионера, несущего свет. Подвиг заключался в преодолении часа на автобусе, а затем в трёх днях безмятежного отдыха на всём готовом.

Она привозила крошечный саквояж, где лежали лишь пижама, тапочки и вязаный платок. Всё остальное, по её словам, «у Верочки своё имеется». Вера, моя мать, после операции передвигалась медленно, но Люда не торопилась подать ей руку. Её помощь сводилась к походу в булочную, о котором потом полдня говорилось с придыханием.

— Алиночка, я тут за твоей мамочкой хожу, сил не остаётся, — жаловалась она мне по телефону.

В реальности «хождение» означало, что она варила себе крепкий чай, открывала заветный ящик с печеньем и, устроившись в кресле, рассуждала о нелёгкой доле пожилого человека. Мама слушала, тихо улыбаясь.

В то воскресенье я заглянула к ним ближе к вечеру. На полке холодильника оставалась баночка чёрной икры, которую я припасла для праздничных блинов. Теперь она была почти пуста.

— Мам, это ты?

Она отрицательно качнула головой, взгляд её был полон смущения.

— Люда сказала, что ей нужно подкрепиться.

Тётя всегда знала толк в чужом добре, но сейчас это переходило все границы. Она могла два часа рассказывать, как выгодно приобрела соль или спички.

— А чем тётя Люда занималась все эти дни? — спросила я.

— Читала журналы. Говорит, мне шум вреден, — ответила мама всё с той же кроткой улыбкой.

Позже я набрала номер тёти.

— Людмила Петровна, вы бы хоть борщ сварили, пока здесь. Маме тяжело стоять у плиты.

— Дорогая, я же цифры всю жизнь считала, а не супы варила, — последовал мгновенный ответ. — Да и Вере хорошо, когда я просто рядом. Это поддержка.

Следующая пятница началась с идентичного звонка. Радостный голос известил о скором прибытии.

— Я захвачу с собой яблоки из своего сада, чтобы вам лишних трат не было, — заявила она, словно везла золотые слитки.

— Мама яблоки не очень любит, — заметила я.

В тот раз я приехала в субботу днём. Застала картину: Люда, удобно расположившись, намазывала на свежий багет остатки паштета из гусиной печени, купленного мной для матери

— О, Алина, какая встреча! — воскликнула она. — А Верочка прилегла. Ей покой необходим.

— А вы чем планируете заняться? — спросила я.

— Я создаю моральный климат, — с достоинством ответила тётя, отламывая ещё кусок багета. — И в поликлинику могу сходить, если что.

Мама лежала в соседней комнате окно. Выражение её лица было утомлённым и отстранённым.

— Мам, хочешь чаю?

— Потом, доча, не беспокойся, — ответила она.

Вечером, когда гостья собрала свой невесомый саквояж, я не смогла сдержаться.

— Людмила Петровна, вы приезжаете, чтобы отдохнуть за счёт мамы. Это не помощь. Давайте сделаем перерыв.

Она вспыхнула.

— Вот как! Я сестре душу отдаю, а ты… неблагодарная! Я ведь всё для неё!

— Что именно «всё»? Вы съедаете её продукты, занимаете её диван и называете это заботой?

— Я имею право! Я семья! — вдруг выкрикнула она. — И, между прочим, я рассчитываю, что Вера не забудет меня в своём завещании, после всего, что я для неё делаю!

Я смотрела на её раскрасневшееся лицо и не верила своим ушам.

— Вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — выпрямившись, сказала она.

— Больше не приезжайте. Маме нужен не зритель, а покой.

Она ушла. Я обняла маму. Холодильник снова был пуст, но это казалось теперь самой малой из проблем. Я думала о том, как больно, когда под маской родственных уз скрывается холодный, расчётливый эгоизм. И как трудно бывает сказать «стоп», даже когда это единственный возможный путь к сохранению хоть какого-то мира.