Свекровь специально доводит дочку до слёз, а потом называет её психованной и требует показать специалисту

Моей дочке Ане недавно исполнилось три года. Она растет активной и эмоциональной девочкой. В будни мы обычно вместе, а по выходным иногда приезжает помочь свекровь, Марина Ивановна. Только помощь эта всегда выходит боком.

В прошлую субботу утром Аня сидела на ковре и собирала пазлы. Картинка с котиком ей очень нравилась. Тут подошла свекровь, посмотрела и говорит:

– Ой, ерунда какая. Давай-ка лучше пирамидку соберем, это полезнее.

С этими словами она взяла и смешала все кусочки пазла обратно в кучу. Аня сначала опешила, а потом как расплачется. Не просто так, а навзрыд, с криком: «Мама, бабушка сломала!».

Свекровь только руками всплеснула:

– Ишь ты, царевна Несмеяна! Ну сломала и сломала, новую игру придумаем. Хватит реветь, как маленькая.

Аня не унималась, подбежала ко мне, спряталась за ноги. Свекровь пошла на кухню, ворча, что ребенка я совсем распустила, нервы у нее ни к черту.

Потом был обед. Аня ела не очень охотно, ковыряла макароны. Она вообще малоежка. Свекровь взяла ложку и попыталась запихнуть ей в рот насильно:

– Давай ешь, кому говорят! Не уйдешь, пока не съешь.

Аня отвернулась. Я попросила не давить на нее. Свекровь обиделась и ушла в комнату. Аня снова разревелась, теперь уже оттого, что бабушка рассердилась. Я ее обняла и объяснила, что бабушка просто устала, но она все равно любит Аню. Вроде успокоилась.

Вечером, когда муж Павел вернулся с работы, Свекровь его перехватила в прихожей. Я слышала обрывки фраз из кухни: «...совершенно неуправляемая...», «...чуть что, сразу в слезы...», «...ты бы показал ее специалисту, а то истерика на истерике».

Павел зашел на кухню хмурый.

– Что опять у вас с матерью произошло? – спросил, снимая куртку. – Говорит, Аня ей истерики закатывает целый день, слушать ничего не хочет.

Я начала объяснять спокойно:

– Паш, ну ты же знаешь маму. Она вмешивается постоянно. Аня складывала пазл, а мама взяла и сломала его, начала кормить силком. Ребенок вправе иметь личное пространство и выражать эмоции.

– Личное пространство в три года? – усмехнулся он. – Ты опять со своими книжками? Мать старше, она лучше знает. Нечего потакать капризам. Ребенок должен слушаться старших беспрекословно.

– Но нельзя же просто так ломать ее игры и передразнивать, когда ей плохо, – попыталась я возразить. – Это унижает ее.

– Хватит! – Павел стукнул по столу. Я вздрогнула, а Аня, которая стояла в дверях и все слышала, снова заплакала. – Видишь? Опять! Только о себе думаешь. Из-за твоего попустительства она растет психованной.

Он сделал шаг в сторону дочери, и я не поняла, зачем. Может, хотел взять ее на руки, может, дернуть за руку. Но я встала между ними, закрыла Аню собой.

– Не трогай её, – сказала я твердо. – Если ты ее ударишь или хотя бы грубо дернешь, я этого так не оставлю.

Павел остановился.

– Ты что, угрожаешь мне? Квартира, между прочим, на маткапитал бралась. Так что не тебе условия ставить. Будешь права качать – мало не покажется.

Я молчала, прижимая к себе дрожащую дочку. Двое против одной, и маленький ребенок, который ничего не понимает, кроме того, что папа злой, а бабушка обидела.

Вечером я уложила Аню, долго сидела рядом, гладила по голове, пока она не уснула, все еще всхлипывая во сне. Потом вышла на кухню. Павел пил чай с мамой, они о чем-то тихо переговаривались. Увидели меня и замолчали. Мне показалось, или они правда смотрели на меня как на чужую?

Я налила себе воды и ушла обратно в комнату к дочке. На душе было гадко и тревожно. Но в голове уже начала созревать мысль: так больше нельзя. Если за меня некому заступиться, я должна заступиться сама. И за себя, и за нее. Потому что она моя, и я не позволю, чтобы из нее делали козла отпущения для семейных амбиций. Завтра же начну искать варианты. Хоть временное жилье, хоть подработку на удаленке. Но унижаться и позволять запугивать себя я больше не намерена.