Пришла в школу к одиннадцатиклассникам, чтобы рассказать о своей профессии, а один из них назвал мою работу скучной

Я работаю сосудистым хирургом в областной больнице, и за десять лет практики видела всякое – и слезы счастья, и настоящую беду. Но то, что случилось в моей бывшей школе, задело меня совершенно неожиданно.

Позвонила Вера Сергеевна, моя классная руководительница. Когда-то она вела у нас биологию и анатомию, и если бы не её умение рассказывать о человеческом организме как о сложнейшей вселенной, я бы, возможно, выбрала профессию бухгалтера, как мама советовала.

Мы не виделись лет пятнадцать, но голос её почти не изменился. Она попросила прийти к одиннадцатиклассникам на классный час – рассказать о работе врача. Без всякой вузовской рекламы, просто по-человечески поговорить.

Конечно, я согласилась. Взяла отгул и поехала. В фойе школы даже дыхание перехватило – всё тот же запах столовских булочек и краски, будто время здесь остановилось. Вера Сергеевна встретила меня, провела в класс. Тридцать пар глаз уставились с искренним любопытством.

Я рассказала им о своём рабочем дне. Честно, без прикрас: про то, что сосудистый хирург работает не только с венами и артериями, но и с последствиями сахарного диабета, атеросклероза. Рассказала, как важно вовремя поставить верный диагноз, чтобы человек не потерял ногу или зрение.

Старалась объяснить, что операция – это только полдела, верхушка айсберга. Основная битва часто идет на этапе диагностики и планирования лечения. Ребята слушали вроде бы неплохо, кивали.

А потом начались вопросы. Сначала скучные, по делу. А затем поднялся парень с последней парты – лохматый такой, сидел с видом большого критика. И с ухмылкой выдал:

– Слушайте, ну а вы-то сами хоть кого-то спасаете? В прямом смысле? Разрезы, там, кровь. Или ваша работа – это просто бумажки перебирать и анализы читать? Скука смертная.

В классе повисла тишина. Кто-то хмыкнул, кто-то уткнулся в телефон. Вера Сергеевна попыталась его утихомирить.

Мне захотелось ответить что-то резкое – мол, вырастешь, ляжешь ко мне на стол с тромбозом, и я посмотрю, как ты будешь рассуждать о «скучной» работе. Но я сдержалась. Потому что вспомнила: этому парню шестнадцать, и его картину мира сейчас формируют фильмы, где врачи бегают по коридорам с криками.

Я выдохнула и сказала спокойно:

– Знаешь, самое главное спасение происходит не всегда под крики «скальпель, зажим». Неделю назад ко мне поступила женщина сорока пяти лет. У неё начали неметь пальцы, она списывала это на усталость и остеохондроз. Терапевт в поликлинике направил её к неврологу, а тот – уже ко мне. Я провела диагностику и обнаружила серьёзное сужение артерии. Риск инсульта был огромный. Мы провели малотравматичную операцию через прокол. Женщина ушла домой на третий день на своих ногах. И никто не бегал с каталкой, не было крови и драмы. Но если бы мы не поставили точный диагноз тогда, через полгода её семья могла бы ухаживать за парализованным инвалидом. Это и есть спасение – предотвратить катастрофу. Без ярких спецэффектов и суеты.

Парень замолчал. Перестал ухмыляться, задумался. Я добавила, что хирургия без грамотной диагностики – это стрельба из пушки по воробьям. Да, искусственный интеллект когда-нибудь научится отлично находить патологии на снимках, но сопоставить сотню факторов, историю болезни пациента, да ещё и понять, врет ли пациент о том, что принимает лекарства – на это способен только живой человек. И ответственность всё равно будет на враче.

Вера Сергеевна, провожая меня до выхода, сказала: «А ты стала жёстче, Лида. Но дети сейчас такие – им нужно не просто объяснить, им нужно дать почувствовать вес профессии». Не знаю, осуждала она меня или оправдывала.

Я уехала со смешанными чувствами. Мне показалось, что я обрушила на них слишком взрослую правду. Но, с другой стороны, кто им скажет её, если не мы?