Переписала квартиру на чужого человека, потому что дочь привыкла только требовать и угрожала сдать в психушку

Когда-то мы с дочерью жили душа в душу. Я нянчила её Сашу, пока они с мужем строили карьеру. Пекла пирожки, стирала пеленки, радовалась их первой двушке. А потом случилось то, что случается сплошь и рядом: Сашка вырос, карьера у них пошла в гору, а я из необходимого помощника превратилась в обузу.

Входная дверь хлопнула.

– Мать, ты дома? – прогремел голос Ирины.

– Тут я, тут, – отозвалась я.

Она вошла на кухню, не снимая сапог, оставляя мокрые следы на линолеуме. Следом, шаркая, ввалился её муж, Витька. Он сразу плюхнулся на табурет и уставился в телефон.

– Чего сидишь? – Ирина уперла руки в боки. – Свет горит зря, что ли? Экономить надо!

– Так только зажгла, – тихо сказала я. – Темно уже.

– Вечно ты оправдываешься! – перебила она. – Мы тут с Витькой подумали. Сашке в школу через год, ему нужна своя комната. А у нас двушка.

Я перевела взгляд с неё на зятя. Витька, не поднимая глаз, буркнул:

– Короче, мам, давай разменивать твою трешку. Тебе одной много. Получим на трешку нам и однокомнатную тебе.

– Но здесь же все стены помнят ваше детство... – произнесла я, обращаясь к дочке.

– О, Господи! Начинается! – закатила глаза Ирина. – Опять про сраные стены! Мы тебе, между прочим, дело предлагаем! Не хочешь по-хорошему – по-плохому пойдешь. В психушке тебя заждались.

Витька хмыкнул, не отрываясь от телефона. Я замолчала. Они уже все решили. Когда Ирина так говорит, это не разговор, а приговор.

Вечером, когда они ушли, я долго сидела в темноте. Сил заваривать чай не было. Вспомнила, как мы с покойным мужем въезжали сюда. Как радовались каждой мелочи, покупали люстру на рынке, спорили, какие обои поклеить в зале. А теперь они приходят и говорят: «Отдай».

На следующий день пришла Галя, социальный работник. Молоденькая, тихая. Продукты принесла.

– Вера Степановна, вы чего такая бледная? – спросила она. – Опять давление?

– Галя, – позвала я её. – Сядь, послушай.

Она послушно села на краешек стула.

– Скажи мне, девочка, как ты живешь? Снимаешь углы всё?

– Снимаю, – вздохнула она. – С хозяйкой не повезло, опять ругается, что поздно с работы прихожу.

– А семья у тебя есть?

– Нет, Вера Степановна, я сирота. Так и мыкаюсь одна.

Я смотрела на её тонкие пальцы, обветренные от бесконечной стирки и уборки в чужих домах. Эта девочка, чужая по крови, за последний год сделала для меня больше, чем родная дочь за пять. И чай нальет, и выслушает, и укол поставит. А Ирина только требует и требует.

– Галь, а давай-ка я тебе квартиру оставлю?

– Как это? В смысле? А дочка?

– А дочка меня в дурку хочет сдать, – горько усмехнулась я. – Чтобы трешку разменять. А я, может, хочу, чтобы после меня тут человек жил.

Мы проговорили долго. Я слушала про её сиротскую жизнь, про работу, про то, как она мечтает просто о своем жилье, где можно поставить цветы на подоконник и не бояться, что выгонят.

Через неделю мы сходили к нотариусу. Я оформила дарственную. Никакого завещания – сразу полное право собственности.

Узнали об этом Ирина с Витькой через месяц, когда пришли с риелтором "смотреть варианты обмена". Я открыла дверь, а за моей спиной стояла Галя.

– Это еще кто? – скривилась Ирина.

– Это новая хозяйка, – спокойно сказала я. – Квартира теперь Галина.

Что тут началось! Витька начал орать про "старую дуру". Ирина бросилась к Галине с кулаками, крича, что она аферистка и охмурила больную пенсионерку. Пришлось вызывать полицию, чтобы их вывести.

Мы с Галей живем тихо и мирно. Она по-прежнему ходит на работу, приносит продукты, по вечерам мы смотрим сериалы. Ирина звонит раз в месяц, но не для того, чтобы спросить о здоровье, а чтобы обозвать "предательницей" и потребовать "выкинуть эту нищенку". Но я не предательница. Это они предали меня задолго до того, как Галя переступила порог.

Вчера Галя купила в горшке хризантему и поставила на подоконник.

– Чтобы красиво было, Вера Степановна, – улыбнулась она.

Милосердие – не всегда кровь. Иногда посторонний человек приходит с улыбкой и оказывается роднее всех.