Маленький пацан на детской площадке обматерил свою мать, а она даже ухом не повела, словно так и надо

В тот день мы с Мишкой возвращались из садика не спеша. Я отпросилась пораньше, чтобы забрать его самой, а не отправлять с бабушкой. Погода стояла отличная, и мы решили задержаться на детской площадке возле его сада.

Мишка сразу побежал к качелям, где уже крутился какой-то мальчик. На вид примерно его ровесник, может, чуть постарше. Я достала телефон, чтобы быстро проверить почту, но краем глаза за сыном следила.

Они быстро спелись. Мишка у меня парень общительный, язык подвешен хорошо. Минут через пять они уже носились по горке, что-то бурно обсуждая и размахивая руками. И тут до меня долетели обрывки фраз.

– …отвали, я первый полез! – крикнул чужой мальчишка.

– Сам отвали, – спокойно ответил мой Мишка.

А потом этот парень, которого, как я потом поняла, звали Сашей, добавил такое словцо, от которого у меня брови полезли на лоб. Трёхэтажная конструкция, которую я и от взрослого-то не каждый день слышу. Я прислушалась. Минут через пять он повторил, но уже в адрес моего сына. Мишка, слава богу, даже не понял смысла, просто отмахнулся и побежал дальше.

Я уже хотела вмешаться, подозвать сына и пойти домой, но тут заметила на соседней лавке женщину. Она сидела с телефоном и периодически поглядывала на Сашу. Видимо, его мать. И судя по её спокойному лицу, она либо была в наушниках, либо её всё устраивало.

Мишка подбежал ко мне попить водички.

– Мам, а Саша такие странные слова говорит, – шепнул он мне на ухо. – Я некоторые даже не знаю.

– Плохие слова, Миш, – ответила я. – Их повторять не надо. И вообще, может, нам уже пойти?

– Ну мам, ещё минуточку! – заныл он и умчался обратно.

И тут Саша полез на турникет, неудачно соскочил и зацепился рукой за какую-то железку. Он заорал так, будто ему палец оторвало. Он визжал, топал ногами, и весь этот визг состоял исключительно из мата. Он крыл свою мать, турникет, площадку. Крови я вообще не видела, ну может, царапина была, ссадина.

Мамаша вскочила со скамейки, подлетела к нему. Она начала дуть на руку, приговаривая что-то успокаивающее. А он продолжал орать на неё матом. Знаете, так профессионально, с расстановкой. И она ноль внимания. Ни разу не одёрнула, не сказала «не смей так говорить». Только причитала: «Сашенька, больно? Сейчас пройдёт, родной».

Мишка подбежал ко мне. Я обняла его, глажу по голове, а сама смотрю на эту картину.

Вдруг женщина резко выпрямилась и уставилась на нас.

– Это ваш мальчик толкнул моего? – голос у неё стал злой. – Вы вообще смотрите за своим ребёнком?

– Вообще-то ваш сам залез на турник, – ответила я спокойно. – Мой сын стоял в стороне.

Саша тем временем затих, но продолжал хныкать и время от времени вставлять крепкие словечки. Женщина подхватила его на руки, хотя он был уже крупный, и, не оборачиваясь, пошла к дому напротив.

Мы с Мишкой ещё минут пять посидели на лавке.

– Мам, почему он так кричал? – тихо спросил он. – И зачем плохие слова говорил? Его мама что, не слышала?

– Не знаю, сынок, – честно ответила я. – Наверное, слышала. Просто не придаёт значения.

Домой мы шли молча. А вечером, когда я укладывала его спать, он вдруг спросил:

– Мам, а если я упаду и будет больно, я могу просто заплакать? Или сказать тебе, что больно? Без этих… ну, плохих слов?

Я поцеловала его в макушку.

– Конечно, можешь. И даже нужно. Мы всегда можем просто поговорить, правда?

Он кивнул и закрыл глаза.

А я ещё долго сидела у его кровати и думала. О том, как по-разному мы понимаем воспитание. И о том, будет ли мать того мальчишки и дальше делать вид, что все нормально, пока однажды он не пошлёт её уже совсем не по-детски.