Хотели рассказать сыну, что он приемный, когда подрастет, но свекровь вмешалась и внезапно обрушила на него эту новость

Мы поселились в районе из серых панелек, где за многоэтажками сразу начинался лесопарк. Мой муж, Глеб, трудился водителем на хлебозаводе. Я же работала в детской поликлинике медсестрой. Жизнь текла своим чередом, наполненная обычными заботами. Наш сын Кирилл, тринадцатилетний худощавый мальчишка, был центром нашего мира. Но над всем этим миром, словно серая туча, нависала фигура Галины Степановны, свекрови. 

Она переехала к нам после смерти деда, заняв комнату в нашей трешке. Женщина с несгибаемой волей и старомодными принципами, она считала своим долгом править нашей жизнью. Каждое утро начиналось с её комментариев. 

— Опять овсянку? — раздавался её голос из-за спины, пока я готовила завтрак. — Мальчику нужен белок, а не эта размазня. Вон, посмотри, какой щуплый. 

Я сжимала ложку, стараясь отвечать ровно: 

— У него от яиц аллергия, Галина Степановна. Вы же знаете. 

— Знаю-знаю, — она отходила к столу, шаркая тапками. 

Глеб в таких случаях молча опускал глаза в тарелку. Он обожал нашего сына, но противостоять матери был не в силах. Его миролюбие напоминало тонкую плёнку, которая лишь скрывала глубинное напряжение. 

Перелом наступил ранней весной. Кириллу задали в школе сочинение о своих корнях. Он с азартом начал рыться в семейном архиве, разложив на полу старые альбомы. Свекровь наблюдала за этим со своего кресла, и в её взгляде читалось какое-то странное решение. 

Она выбрала момент, когда мы с Глебом задержались на работе. Встретив меня в прихожей, Кирилл стоял бледный, с листом бумаги в дрожащих руках. 

— Мама… Это что? 

Это было свидетельство об усыновлении. Мы с Глебом хранили его в сейфе, ключ от которого был спрятан. Только один человек, кроме нас с мужем, знал, где он лежит. Я посмотрела на Галину Степановну. Она сидела в гостиной, выпрямившись. 

— Где Глеб? — сорвалось у меня. 

— Наверное, в гараже. Ребёнку стало плохо от новости, — её голос был спокоен. — Но правду скрывать грешно. Он уже достаточно взрослый. 

В этот момент вернулся муж. Увидев наши лица, он всё понял без слов. Он подошёл к матери, и я впервые увидела, как в его тихих глазах вспыхнул гнев. 

— Зачем? — выдохнул он, и его кулаки бессильно сжались. — Мы же договаривались… 

— Я освободила вас от этой лжи, — отрезала она. — Пусть знает, от каких людей произошёл. Теперь он оценит, что имеет. 

Кирилл, не выдержав, выскользнул в подъезд. Я кинулась за ним. Мы нашли его спустя час на пустой лавочке у лесопарка. Он сидел, съёжившись, и смотрел куда-то в сторону деревьев. 

— Сынок… 

— Почему вы не сказали? — он не смотрел на меня. — Я же вам чужой. 

Сердце разрывалось. Я села рядом, взяла его холодную руку. 

— Помнишь, как ты в пять лет сломал руку? Папа тогда всю ночь в больнице на стуле просидел, боялся отойти. А в десять — аппендицит, и я не отходила от палаты ни на шаг. Кто тебе сказки читал до хрипоты? Кто плакал, когда ты первый раз уехал в лагерь? Разве может быть это чужое? Мы просто боялись… Боялись, что ты отвернёшься. Прости нас. 

Он молчал, а потом его плечи задрожали. Он плакал, а я обняла его, как в детстве, шепча одно: «Ты наш». 

Вечером Глеб закрылся в комнате с матерью. Голосов я не слышала, но когда он вышел, лицо его было усталым и твёрдым. Галина Степановна вышла следом. 

— Она съезжает к сестре на следующей неделе, — сказал Глеб. — Я объяснил, что в нашем доме нет места для того, кто ранит нашего сына. 

Она действительно уехала. Иногда звонит, говорит с Глебом сдержанно, о Кирилле спрашивает формально. А мы втроём продолжаем быть просто семьёй — без тайн, без надзирателя в кресле, с доверием, которое, оказалось, крепче крови. И вечерние чаепития на кухне, где мы смеёмся над глупыми историями, стали самым дорогим свидетельством нашего родства.