Жена потребовала разделить всё имущество, вплоть до утюга и колонок

Мне казалось, я слышу каждый щелчок клавиш в тишине нашей спальни. Лена лежала рядом, уткнувшись в экран, губы растянуты в улыбке. Я смотрел в потолок, чувствуя, как что-то внутри медленно и верно трескается.

— Лен, ты дома? — спросил я по телефону днём позже.

— А где ж мне быть? А ты где?

— Задержусь немного…

Она перебила, голос стал визгливым и колючим:

— Вечно где-то пропадаешь! Я тут одна!

Я вдохнул и выпалил:

— У Сашки сегодня собрание в школе. Родительское.

Она забыла. Снова.

— Ах да… Забыла совсем.

— Я так и думал. Я всё решу. Сын со мной.

Она бросила трубку, не прощаясь. Вернувшись вечером, мы застали её на кухне. На столе стояла пицца из супермаркета, холодная.

— Разогрейте сами, — лениво бросила она, не отрываясь от телефона.

— Опять это, — пробурчал Сашка, десятилетний мой мудрец. — Пап, а можно я твой суп разогрею? Тот, что в холодильнике.

— Конечно.

— Вот видишь, — сказал я жене. — Ребёнок выбирает нормальную еду. Сколько можно?

— Я устаю, — её голос был плоским. — Хочешь, пересели сына к себе в спальню? Мне нужно личное пространство.

Подозрения копились месяцами. Мой друг Сергей, встретивший её в кафе с незнакомцем, лишь подтвердил догадки.

— Откуда узнал?

— Видел. Вели себя… очень свободно. Держал её за талию

Он прислал фото. На снимке она смеялась, а рука того мужчины лежала у неё на спине. Так просто, так привычно. Всё встало на свои места: этот вечный телефон, холодные ужины, требование отдельной комнаты.

Я показал ей снимок тем же вечером. Она не стала отрицать.

— Да. Я полюбила. Уходи. Квартира и Саша останутся со мной.

— Нет, — ответил я. — Это ты уйдёшь к нему. Сына не отдам.

Она фыркнула, собрала чемоданы за час. Сын молча смотрел из своей комнаты.

— Пап, я останусь с тобой, — сказал он, когда хлопнула дверь. Я обнял его.

Её возлюбленный не горел желанием делить кров ни с ней, ни, тем более, с чужим подростком. Через месяц она сняла студию, погрязла в кредитах. А затем подала на раздел.

Суд стал цирком абсурда. Она требовала всё: от машины до колонок, купленных для Сашиного дня рождения.

— Прошу взыскать с Игоря компенсацию! — вещала она, зачитывая список, куда входил даже наш старый утюг.

Суд удовлетворил её иск. Мне предстояло выплатить ей огромную сумму. Я обжаловал, говоря о вещах сына, но тщетно.

В день, когда она приехала с грузчиками за «добычей», Сашка стоял рядом со мной.

— Забирай, мам, — сказал он спокойно, глядя на сложенную в углу технику. — Мы с папой уже новые колонки присмотрели.

Она вспыхнула:

— Могли бы и мне новое отдать!

— Могли бы, — согласился я. — Но раз уж мы с сыном остались в опустевшей квартире с долгами, я подам на алименты.

Её лицо исказилось.

— Ты что, с меня?! У меня ипотека!

—А у меня — ребёнок, — ответил я.

В итоге мы нашли выход: она переписала свою долю в нашей квартире на Сашку. Я отказался от алиментов. Справедливо? Не знаю.

Теперь у неё новая жизнь. Она встречается с сыном редко, говорит, что хочет другого малыша — «настоящего», который будет её любить. Её новый избранник, кажется, не в восторге от этой идеи.

А мы с сыном учимся жить заново. Вечерами он делает уроки на кухне, а я готовлю. Иногда он говорит:

— Пап, а хорошо, что мы вдвоём.

И мне уже не так больно, просто пусто.