– Всю жизнь теперь будешь попрекать! – вспомнила маме её долг тридцатилетней давности, хотя она до сих пор уверена в своей правоте

Все началось с простого вопроса моей дочери Ники.

— Мам, ты вернешь, что брала? 

— Конечно, солнышко. 

Я протянула ей купюру. Девчушка, улыбнувшись, скрылась за дверью своей комнаты. Моя мама, Валентина Степановна, наблюдала за этим с напряженным молчанием, а затем не выдержала. 

— Ирина, объясни мне! Зачем ты вручаешь ребенку такие деньги? Пять тысяч! Немыслимо! 

— Это ее сбережения, мам. Я взяла в долг, когда срочно нужны были наличные. Теперь возвращаю. Мы не балуем ее суммами. 

— Не балуете? Откуда тогда у подростка такие накопления? Берегись, дочка. 

— Хватит, мама. Мы выдаем ей немного на мелкие расходы. Она откладывает. А на дни рождения и праздники тоже дарим иногда деньгами. 

— Я бы на твоем месте не просто не возвращала, а вообще контролировала каждый рубль! 

— Ты бы так и поступила. А я считаю иначе. Заняла — отдай. Это ее право. 

— Вечно ты со своими принципами! Хочешь, отдам сейчас свои старые долги? Сколько я тебе должна? Двести? 

— Триста десять. Спасибо. Возвращать следовало тогда, а не через десятилетия. Что мне с ними сейчас? А в ту пору для меня это было богатство. Я строила планы. 

— Боже мой, до сих пор помнит! А ты забыла, какое тогда было время? Голодное, темное? Я ведь на те деньги продукты купила, ни копейки на себя! Ты же знаешь, я тогда получала гроши, откуда мне было вернуть? 

— Значит, не надо было клятвенно обещать. 

— Ох, оставь! До гроба теперь будешь попрекать. 

— Буду. А почему твой муж тогда лишь на печи лежал, в ус не дуя, что в доме пусто, а ты у меня последнее выпросила? Я эти деньги честным трудом заработала. Мыла в ледяной воде посуду в столовой, вязала ночи напролет на продажу. По сути, я вам тогда наравне помогала семью кормить. 

— Сама виновата. Кто тебя просил? Захотела иметь карманные — вот и трудись. 

Такие истории въедаются в душу навсегда. Что ни делай, как ни прощай, а горький осадок из детства нет-нет да и поднимется. Взрослому — мелочь, а для девочки тогда — целая трагедия. И мама моя до сих пор уверена в своей правоте. 

Тяжелые стояли годы. Денег в деревне не видели месяцами. С голоду не помирали, конечно: свой огород, картошка, куры. Но в доме — тоска пустая. Особенно ненавидела я суп с вермишелью. Если он постоит, эта разбухшая масса превращается в безвкусную, склизкую жижу. Отказываться было нельзя. Приходилось давиться, чувствуя, тошноту. 

Дети в те годы рано становились самостоятельными. Мы искали любой способ заработать. Я, например, вязала. Сидела ночами, спицы мелькали — носки, варежки, ажурные салфетки. Потом тетя Поля, что на рынке торговала, забирала это. Платила немного, но для меня это были целые состояния. 

Копила я в жестяной банке из-под леденцов. Мечтала купить настоящий альбом для марок и красивый набор ниток. Накопила как раз те самые триста десять. 

Однажды мать спросила, сколько у меня. Я, доверчивая, выложила банку и похвасталась. 

— Дочка, выручи, — сказала она тихо. — В доме ни крошки. Сахар кончился, муки нет. Через неделю нам расчет в колхозе дадут, все до копейки верну. 

Я отдала, не задумываясь. Раз мама просит — надо. 

Расчет пришел. Мать молчала. Я робко напомнила о долге вечером. 

То, что случилось потом, отпечаталось в памяти. Крики, упреки. Какие еще долги? Я тебя кормлю, одеваю, а ты счета предъявляешь? Бессердечная! 

Отчим подхватил: выросла тунеядка на нашу голову! Какие у ребенка могут быть личные деньги? Все общее! 

Мне стало так стыдно, словно я украла что-то. Меня заставили доедать холодный ужин. Я глотала слезы вместе с хлебом. 

Мы с матерью вспомнили этот случай, когда я уже сама была взрослой. 

— Ира, ну что ты откопала! — только руками развела она. — Время было такое! Нас в колхозе обсчитывали, как хотели. А он — пил, его постоянно штрафовали. На мою зарплату да на твои вязальные копейки и жили. Какие уж тут возвраты… 

Я тогда высказала все. О том, как руки немели от работы. О том, что я, по сути, содержала ее взрослого мужа. О том, что обещание — есть обещание. 

— Тетке Поле ты ведь исправно все платила за его выпивку! — сказала я. — Боялась, что больше в долг не даст. А я — родная, меня можно и обмануть. 

Мы тогда не примирились. Каждый остался при своем. Она — с оправданием голодного времени. Я — с щемящей болью обманутого ребенка. 

Теперь у меня своя дочь. И если мне случается взять у нее взаймы из ее копилки, я возвращаю долг незамедлительно. Даже раньше срока. Потому что помню ту жестяную банку, ту горькую обиду и ту хлипкую веру, которую так легко разрушить одним невыполненным словом.