Влиятельная мать приводит дочь с соплями и кашлем в сад, а воспитатели только улыбаются ей

Сегодня утром я снова услышала этот звук — глухой, разрывающий кашель, эхом разносящийся по раздевалке. Все замерли. Анна Семёновна, мама маленькой Вики, почти втолкнула дочь в группу. Девочка, похожая на восковую куклу, беспомощно всхлипывала. 

— Она просто немного простужена, — её голос звучал как холодное уведомление. — У меня критически важные переговоры сегодня. Не заболеет больше никто. 

Она развернулась и ушла, оставив после себя тяжёлое молчание. Мы, остальные родители, просто переглядывались. Что мы могли сделать? Пожаловаться? Жаловались уже неоднократно – толку ноль. Её семья — чуть ли не самые влиятельные люди в нашем городе. Заведующая только сладко улыбается ей и кланяется в пояс. А наши дети потом неделями не вылезают из соплей. 

Моя Лиза за последние шесть недель переболела трижды. Я уже и сама на больничном, как привязанная. Каждый раз, когда вижу эту мать, у меня внутри всё сжимается от бессильной ярости. Почему её интересы важнее здоровья двадцати других детей? 

Сегодня всё пошло иначе. После работы я задержалась, чтобы забрать поделку Лизы. В пустом коридоре у кабинета заведующей я увидела Анну Семёновну. Она не уходила, стояла, прислонившись к стене, уткнувшись лицом в телефон, и её плечи тихо вздрагивали. Я замерла, не решаясь выдать своё присутствие. 

— Да, я понимаю, — шёпотом, полным отчаяния, говорила она в трубку. — Скажи папе, что мама скоро… что мама очень старается. Что мы скоро будем вместе. Переведи на счёт всё, что есть. Я добьюсь этого контракта, обязательно… Нет, не болей, солнышко. Целую. 

Она отняла телефон от уха, провела ладонью по лицу, смахивая слёзы. И вдруг увидела меня. В её глазах мелькнул стыд, а затем — привычная ледяная маска. 

— Подслушиваете? — её голос снова стал твёрдым и неприступным.

Я не нашлась что ответить. Всё, что я думала о ней, рассыпалось в прах перед этим тихим шёпотом в телефон и сломленными плечами. Я просто покачала головой и пошла прочь. 

Теперь я знаю. Знаю, что её ребёнок болен не просто насморком. Знаю, что у неё есть кто-то, кого называют «папой», но кого нет рядом. Знаю, что её высокомерие — всего лишь щит, а за ним скрывается бездна страха и одиночества. Но от этого мне ми другим родителям не легче. 

Я всё ещё зла. Зла, что Лиза опять температурит, что я не могу нормально работать. Но та ненависть ушла. Её место заняла тяжёлая, неудобная правда. Иногда несправедливость — это не система, а просто цепь сломанных жизней, которые, падая, задевают друг друга. И нет простого ответа, на кого тут злиться.