– Вернешься потом на коленях, а я не пущу! – кричал муж в очередном приступе ярости, который тут же сменялся обожанием

Я стояла в дверях гостиной. В комнате царил привычный хаос: на столе пылилась пустая чашка, на экране монитора мелькали виртуальные солдаты, а он, Артем, был полностью поглощен битвой. 

— Тебе что-то не нравится? — спросил он, не отрываясь от игры. — Собирай манатки и — вперёд. К родителям. Содержать малыша, которого у меня похитили, я не стану. 

— Похитили? Это ты нас выгоняешь! 

— Сын, живущий отдельно от меня, мне неинтересен. Я тебя предупредил. Желаешь упрямиться — пожалуйста. Но тогда и проваливай. И вся ответственность ляжет на тебя. 

— Ты сам себе противоречишь. Так уходить или это будет считаться похищением? 

— Дитя должно быть с папой и мамой! Только так! Но если мамаша — как ты, то катись отсюда. То, что Витя останется без папы, будет на твоей совести. 

— Мила, ты не встречала мой шнур? — он вел себя так, будто ничего не произошло. 

Для него это было нормой. В наших отношениях не было золотой середины: либо ослепительные вспышки обожания, либо ледяные стены унижений. Так он делал предложение, арендовав на весь вечер панорамную террасу в самом дорогом месте города. Все подруги задыхались от зависти. Даже моя скептически настроенная мать тогда сказала: «За такого надо хвататься». 

Лишь я одна знала, что за пару дней до этого он орал на меня за желание пригласить на день рождения давнюю подругу, которая ему не нравилась. Он кричал, что я эгоистка, швырнул в стену тарелку. Я уже собирала чемодан. А потом последовал этот вечер с фейерверком и кольцом. 

И это стало точкой отсчета. Я осталась, чувствуя себя обязанная, а он — всесильным. Светлые промежутки становились короче, а приступы ярости — все беспочвеннее. 

— Нет, не видела, — ответила я холодно. 

— А по-человечески ответить? 

Ему хватало доли секунды, чтобы вспыхнуть. 

— Я не видела. Артем, а где мой творог? 

— Какой еще? 

— Который я просила тебя купить, когда звонила с работы. 

Этой фразы оказалось достаточно. То, что зрело во мне долгие месяцы, обрело форму. Без лишних слов я укутала сына и вышла из дома, будто на прогулку. 

Сообщила ему о своем решении уже из маминой квартиры, по телефону. Он бушевал, предрекал мне бедность и одиночество. 

— Я-то выживу! — орал он. — А ты без меня — нет. Вернешься потом на коленях, а я тебя не впущу! 

Через три дня я вернулась за вещами. Он поменял замки, но впустил меня с видом победителя, ожидая мольбы о прощении. Но за мной вошли мама и двое ее друзей — для подстраховки. 

— Я за своими вещами, — сказала я. 

И только тогда он все понял. Его истерика была страшной: он рыдал, бился головой о косяк, умолял остаться. Я молча складывала детские вещички. Его унижения убивали во мне любовь, а его мольбы не могли воскресить то, что он же и уничтожил. 

Он дежурил под нашими окнами, сидел на скамейке с поникшими плечами. При моем появлении с коляской заводил старую песню: «Вернись, я все исправлю». Но его слова больше не находили во мне отклика. Я перегорела. 

Когда окончательность развода стала очевидна, он запил. Не для веселья, а от безысходности. Как-то его двоюродный брат, Игорь, навестил его, и потом пересказал мне их разговор. 

«— Не могу без нее, — жаловался Артем, — везде ее тень, запах духов… Повсюду эти мелкие вещицы… 

— Если так боялся потерять, зачем же так издевался? — спросил Игорь, всегда открыто сочувствовавший мне. 

— Это же от любви все! — простонал Артем. — Я семью сохранял! А она… вечно спорила, не слушалась… Не должна жена так себя вести! Я ее перевоспитать пытался, а она не понимает… Надо забыть, но не получается». 

Артем же все пытался вернуть прошлое. Но, чем больше просил прощения, тем больше оскорблял меня. 

Его последнее сообщение было таким же противоречивым: «Не могу без тебя…». Следом шла оскорбительная тирада. А потом — снова «Не могу без тебя…».

Я заблокировала его номер. История была окончена.