– В выходной ты должна заниматься домом, – твердит мама и приезжает к нам, чтобы все проконтролировать

Мне тридцать девять. У нас с мужем своя квартира, растет восьмилетняя дочка. Я работаю. Казалось бы, все основания решать самой, как проводить свой единственный свободный день. Но для моей матери воскресенье — это священный ритуал генерального натиска на пыль и кастрюли. И возглавлять атаку, по её мнению, должна я. 

Каждое воскресное утро она стоит на пороге, с холщовой сумкой, набитой тряпками и домашними заготовками. 

— Ну, конечно, здесь всё сияет, — произносит она, снимая пальто. — А холодильник-то, я уверена, пуст. Нормальной еды мужу приготовить не из чего. 

— Ты же моя кровь! Это естественно — проведать, подсказать. У тебя свободный день — идеальное время, чтобы заняться домом как следует! Хоть раз в неделю будь примерной женой! А то останешься одна. 

Сергей только усмехается, гладит меня по плечу и шепчет, что никуда не денется. Мне не до улыбок. Эта усталость от её вторжений, замаскированных под опеку, съедает меня изнутри. Она не советует — она диктует закон. А мое несогласие для неё — чёрная неблагодарность. 

Как-то раз мы с мужем решили сбежать на дачу к его сестре, специально никого не предупредив. Надеялась, что это станет понятным сигналом. Не тут-то было. Через три часа мне позвонили перепуганные соседи сверху. Оказалось, мама, не застав нас, присела на лестничной площадке, схватившись за сердце, и так искусно изобразила приступ, что те вызвали скорую. Врачи дали ей валерьянки и уехали. А она осталась ждать меня у них в гостиной, грустная и покорная. Поездка, конечно, была разрушена. 

После этого я долго не могла прийти в себя. Сергей пробовал вступиться, но она мгновенно обрезала: 

— Это не твоё дело, сынок. Я с дочерью разговариваю. 

И эта вечная, въевшаяся в кожу вина. Взрослая женщина, а внутри — маленькая девочка, которая боится: «Если ослушаюсь, значит, я плохая». 

Я нашла в себе силы и начала отказывать. Просто и без долгих объяснений. Сказала, что в ближайшее воскресенье мы уезжаем. Мама покачала головой, её глаза стали влажными. 

— Значит, мне опять станет плохо у твоей двери. 

— Я предупредила соседей, чтобы не открывали, — ответила я, чувствуя, как холодеют пальцы. 

— Тогда прямо на холодном полу у порога и упаду! 

— Тогда, мама, «скорая» отвезёт тебя в стационар. Я навещу тебя там. 

Я рассмеялась. Какой интернат для энергичной дамы в шестьдесят два? Но вслух согласилась: 

— Хорошая мысль. Частный пансионат. Твою квартиру сдадим, оплата будет достойной. Тебе там понравится. 

Она замерла, будто не веря своим ушам, затем резко вышла. Как ещё достучаться? Она до сих пор видит пятилетнюю девочку, а не взрослого человека. 

Я знаю твёрдо: ни в какой пансионат она не собирается. И её «сердечные приступы» волшебным образом прекратятся, когда исчезнет публика. 

А я учусь отказывать. Медленно и трудно. Потому что воскресенье — это день, который принадлежит мне. И это не жестоко. Это необходимо. Как глоток воздуха, когда слишком долго находился под водой.