– Уступите нам своё место, – попросила мама с ребенком, и вскоре я уже жалела, что откликнулась на её просьбу

В тот вечер я летела из Москвы в Тбилиси. Три с половиной часа полёта казались спасением после аврала на работе. Я мечтала устроиться в кресле, укутаться в плед и забыться. Моё место у иллюминатора — законная награда за месяц бессонных ночей. 

Но судьба распорядилась иначе. Только я расстегнула замок на сумке, как ко мне обратилась молодая женщина. На её плече дремал ребёнок, а рядом виднелась фигура пожилой спутницы. 

— Простите за беспокойство, — голос звучал устало и натянуто. — Не могли бы вы нам уступить это кресло? Дочке будет комфортнее у стеночки, её не будут задевать. Умоляю, мы очень надеемся на ваше понимание. 

Малышка во сне всхлипнула. Взгляд старшей женщины был безмолвной просьбой. Во мне что-то дрогнуло, та самая вечная струна, которую дёргают подобными фразами. 

— Хорошо, давайте поменяемся, — прозвучал мой ответ, о котором я уже скоро пожалела. 

Они оживились, заулыбались и быстро заняли моё заветное пространство. Я же оказалась на краю прохода, в самом оживлённом месте салона. 

«Ничего, — утешала я себя. — Просто посижу здесь. Главное — тишина». 

Тишины не получилось. Спустя четверть часа раздался первый акт этого спектакля. 

— Позвольте, нам нужно выйти. 

Я поднялась, пропуская маленькую процессию. Через некоторое время они вернулись. Я снова встала. Так начался наш ритуал. 

Ещё через сорок минут история повторилась. Малышка захотела пить. Потом — рассматривать стюардессу. Затем — искать потерянного медвежонка в сумке. Каждый раз я, как марионетка, поднималась и прижималась к спинке кресла, пропуская их. 

Когда в салоне погасли основные лампы, я вздохнула с облегчением. Напрасная надежда. У иллюминатора зажегся экран планшета, зазвучали весёлые, резкие голоса из мультфильма. Бабушка начала тихонько подпевать. Ребёнок, разбуженный этим концертом, капризничал. 

— Вы уж простите нас, — снова обратилась ко мне мать, пока её дочь пыталась дотянуться до моей пряди волос. — Она у нас очень общительная. 

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как нарастает глухое раздражение. К финалу путешествия моя спина ныла от постоянных движений. Апогеем стал момент, когда бабушка, возвращаясь с ребёнком, обронила с облегчением: 

— Слава богу, полёт недолгий. А то на этом проходе совсем замучилась бы — вечно кто-то пробирается. 

Я закрыла глаза, стараясь не расхохотаться от такого точного замечания. 

После посадки, собирая свои вещи, я услышала, как та женщина говорит своей матери: 

— Вот видишь, ещё есть отзывчивые люди. Не то что эгоисты, которые ни за что не подвинутся. 

Я молча вышла. В такси, глядя на уплывающие в темноту огни, я думала только об одном. О той тонкой, невидимой грани, где заканчивается обычная человеческая любезность и начинается использование твоего согласия, твоей уступчивости как чего-то само собой разумеющегося. Где твоё «да» перестаёт быть добром, а становится просто удобным проходом для чужого комфорта.