– Ты должен выгнать её немедленно! – требовала свекровь от моего мужа

Мой взгляд скользит по крошечному личику дочери в прозрачной колыбели. Такая беззащитная. Я должна была ликовать, но внутри — только страх. Годы, отданные надежде: клиники, горы таблеток, ночные слёзы в подушку. Мы с Кириллом то разъезжались, то снова пытались быть вместе, пока однажды не разошлись окончательно, измотанные до предела. Именно тогда, в тот период одиночества, я случайно встретила Дениса. Краткий миг слабости, не более. Он исчез так же быстро, как появился. А через несколько недель я узнала о беременности. 

Я готовилась быть матерью-одиночкой. Кирилл тогда снимал квартиру, наши пути почти не пересекались. Но когда он узнал, всё перевернулось. Он появился на пороге. 

— Я буду рядом. Неважно, чья это кровь. Я её отец. 

Я сказала ему всё. Про Дениса, про то, что от того не будет ни звонка, ни помощи. Кирилл слушал. 

— Ты станешь матерью. Это главное. Я не оставлю вас. 

Мы решили не лгать его матери. Я верила, что честность — единственный путь. Как же я ошибалась. 

— Ты что, совсем рехнулся? — голос свекрови по телефону был резким. — Воспитывать подкидыша? Позорить наш род! 

— Мама, мы тогда не были вместе, — говорил Кирилл, сжимая трубку. 

— Не оправдывай её! Она выставила тебя дураком! 

С того дня Людмила Петровна объявила мне холодную войну. 

— Ты уничтожила моего мальчика, — бросала она при встречах. — А теперь подкинула ему чужака. 

Кирилл метался между нами. 

В день выписки я набрала его номер, боясь услышать отказ. 

— Ты придёшь? 

— Обязательно, — прозвучало в трубке. 

И сразу за этим — чужой, резкий голос на фоне: 

— Если переступишь порог этого роддома, можешь не возвращаться. В нашем доме нет места для подменыша. 

Но он пришёл. Бледный, с цветами. 

— Всё наладится, — прошептал он. 

Мы жили в съемной квартире. Свекровь не звонила. Ночью я плакала, прижимая к груди дочь, виня себя во всех грехах. Однажды она явилась без предупреждения. Вошла, не снимая пальто. 

— Мне нужно с сыном поговорить. Наедине. 

Они говорили за закрытой дверью, но каждое слово долетало до меня. 

— Выгони её. Сейчас же. Ты найдёшь порядочную девушку, родишь своих. 

— Я не могу их бросить, мама. Я дал слово. 

— Тогда ты мне не сын. И помни — твой отец в гробу перевернулся бы от такого позора. 

Дверь захлопнулась. С той минуты Кирилл стал угасать. Он механически помогал с ребёнком, но душа его была где-то далеко. Он засиживался в гараже, а по ночам ворочался, отвернувшись ко стене. 

— Ты можешь меня простить? — спросила я как-то на рассвете. 

— Мне нечего прощать. Это мой выбор, — он смотрел в потолок. 

— А ты сам что чувствуешь? 

— Пустоту, — признался он. — Иногда кажется, будто я заперт в чужой жизни. 

Я молчала, понимая, что теряю его навсегда. 

Через месяц Людмила Петровна пришла с подкреплением — сестрой и племянницей. Женский трибунал в нашей гостиной. 

— Решай, сынок. Или мы, или эта авантюристка с неродной дочкой. 

— Это моя дочь, — попытался он возразить. 

— Приживалка, а не дочь! — крикнула свекровь. — Ты что, всю жизнь клеймо готов носить? 

Я не сдержалась: 

— Вы отнимаете у него семью! 

— Семью? — она фыркнула. — Ты предоставила ему лишь роль благодетеля! 

Кирилл стоял, раздавленный этим напором. На следующий день он ушёл «проверить машину» и не вернулся к ужину. А поздно ночью прислал смс: «Мне нужна пауза. Поживу у мамы». 

Пауза затянулась на недели. Он изредка звонил, сухо спрашивал про Машу. Голос его был плоским, безжизненным. Он пришёл за вещами в четверг. Стоял в прихожей, не решаясь войти дальше. 

— Я не справлюсь, — сказал он. — Мама… да и всё общество… это неподъёмно. 

— А что для тебя по-настоящему важно? 

— Спокойствие. Обычная жизнь. Прости. 

Он вышел, не обернувшись. Я подошла к окну, прижала к себе дочь. За стёклами его силуэт растворился во мгле. Людмила Петровна победила, вернув своего мальчика в стерильный мир, где нет места чужим детям. Я осталась одна, как и предчувствовала в начале.