– Тебе квартира дороже внучки! – возмутилась дочь на мой отказ продать жилплощадь и запретила видеться с малышкой

Уже пять лет, как я на пенсии, и каждый день похож на предыдущий. Особенно после той ссоры с Леной, моей единственной дочерью. Она запретила мне видеться с маленькой Полинкой. А ведь раньше мы были так близки.

Все изменилось, когда у нее появился этот Кирилл. До него Леночка была другим человеком – мягкой, благодарной. А сейчас… Она звонит только по одному поводу.

Вот и сегодня телефон разрывается.

– Алло, мам. Ну что, передумала? Решила помочь своей семье наконец-то? Или твои квадратные метры снова оказались дороже нас всех?

Я пытаюсь что-то сказать, но она не слушает возражений.

– Значит, так. – Её тон ледяной. – Моя дочь растёт в тесноте, а ты живешь одна в просторной квартире. Не хочешь помочь – живи со своей совестью. Но знай: потом сама приползёшь, когда станет совсем невмоготу. И помощи от меня не жди. Всё.

Она бросила трубку. Я опускаюсь на стул у окна и смотрю на детскую площадку внизу. Такое ощущение, будто меня лишили воздуха.

Я поднимала Лену одна после гибели мужа. Работала бухгалтером, подрабатывала. Мы ютились в комнатке, потом, чудом, купили эту двушку в панельном доме. Я сама шпаклевала стены, клеила обои, пока Лена делала уроки за кухонным столом. Это было наше с ней крепость.

Лена выросла, выучилась. Познакомилась с Кириллом. Он мне с первого взгляда не понравился – глаза бегающие, слова сладкие. Но кто слушает старую мать?

Свадьба, потом родилась Полина. И тут началось. Кирилл вечно был «в поисках себя» – то одно дело забросит, то другое. Деньги в семью приносила в основном Лена, да я подкидывала. Снимали они маленькую квартирку. Я им предлагала: переезжайте ко мне временно, копите на своё. Согласились.

Полгода мы жили вместе. Я была на седьмом небе – помогала с внучкой, вела хозяйство. А потом, за ужином, Лена завела разговор.

– Мам, мы тут подумали… Ты же одна. Зачем тебе такая большая квартира? Давай продадим её, купим тебе студию, а на оставшиеся деньги мы внесём первый взнос за наше жилье. Сразу трёхкомнатную возьмём.

У меня сердце упало.

– Лен, милая, да вы живите здесь, сколько нужно. Это же ваш дом.

– Это твой дом, мама! – вспыхнула она. – И ты ставишь его выше благополучия собственной внучки! Хочешь, чтобы она в нищете росла?

Мы поссорились. Они уехали в тот же вечер. Лена кричала, что я больше не мать и не бабушка. Что пока я не «образумлюсь», меня к Полинке не подпустят.

Прошло уже больше года. Я звоню, пишу сообщения. Иногда Лена сухо отвечает, спрашивает, не передумала ли я. Про внучку говорит одно: «Растёт. Всё».

Я сижу в тишине своей «ненужной» квартиры. Вяжу розовый свитерок – на вырост, на три года. Может, когда-нибудь подарю. По утрам варю кашу на троих, по привычке, и потом ем её три дня. Смотрю старые фотографии, где мы с маленькой Леной смеёмся.

И не знаю, что правильнее: отдать всё, чтобы купить себе место в их жизни, или сохранить этот угол, который я заслужила ценой всей своей молодости. Крепость, которая стала моей тюрьмой. Я просто очень по ним скучаю. А они, кажется, нет.