Свекровь прикинулась бедной овечкой и своей помощью разрушает нашу семью

Утро началось с тихого звона посуды на кухне. Я еще не открыла глаза, но уже знала: день испорчен. Выйдя из спальни, застала свекровь у открытого шкафа. Она обернулась с моей любимой сковородой в руках.

– Верочка, ты не сердись, – она ловко переставила ее на нижнюю полку. – Я тут немного навела порядок. Эта посуда вообще должна быть под рукой, а не под потолком.

– Валентина Павловна, у меня все лежало там, где мне удобно.

– Удобно – понятие растяжимое, – она вздохнула с видом мученицы. – Андрюша, кстати, я тебе носки новые купила. Шерсть, меринос. Те, что носишь сейчас… там синтетика, ногам дышать надо. Верочка, ты присматривай за этим, хорошо?

Муж закивал, даже не подняв головы от телефона. Я промолчала. Спорить в восемь утра не было сил.

После работы заскочила в магазин. Набрала продукты, чтобы приготовить что-то вкусное – давно хотела побаловать Андрея домашними мантами. Дома обнаружила, что мясо, которое я купила утром, уже разделено на порции и замариновано.

– Я тут подсобила немного, – свекровь поправила на мне фартук, словно я сама не умела его завязать. – Твое мясо, знаешь, жестковатое. Я добавила специй, как Андрюша любит. И тесто… ты же планировала на воде? А я на кефире сделала, оно нежнее выходит.

– Я хотела сделать по-своему.

– Ну успеешь еще, – она мягко оттеснила меня от стола. – Иди отдохни, у тебя работа нервная. Я сама управлюсь.

Андрей зашел на кухню, втянул носом воздух.

– Мамулик, это ты готовишь? Пахнет как в детстве!

Она просияла. Я вышла в коридор, села на банкетку и уставилась в стену. Мне казалось, что я растворяюсь в собственной квартире. Моя кухня пахла чужой стряпней, мои кастрюли переехали на новые места, даже в ванной появились ее крема и шампуни.

Вечером Андрей смотрел телевизор, я листала ленту на телефоне. Свекровь устроилась в кресле и вдруг громко сказала:

– Сынок, я вчера разговаривала с тетей Светой из соседнего подъезда. У них на втором этаже квартиру продают. Трешка, светлая, недорого. Я подумала – а что, если вы свою двушку продадите, я свою однушку, и возьмем просторную? Будем все вместе. Я и внуков понянчу, и за хозяйством присмотрю. Вера вечно на работе, а семья-то должна быть единой.

Андрей оживился.

– А что, Вер? Это идея! Мама будет рядом, помогать…

– Нет, – я отложила телефон. – Никакого переезда. К себе я никого больше не пущу.

Воцарилась тишина.

– То есть как это – не пустишь? – Андрей выпрямился.

– А так. Я хочу жить отдельно. Как мы и жили до того, как Валентина Павловна переехала к нам «на пару недель» четыре месяца назад.

Свекровь ахнула.

– Господи, да я же не со зла. Я хотела как лучше.

– Ты хотела, чтобы было удобно тебе, – я встала. – На моей кухне, с моим мужем, в моем доме. Ты переложила мои вещи, ты решаешь, что нам есть, как отдыхать и на что тратить деньги. Ты каждое утро начинаешь с того, что поправляешь воротник Андрею, хотя я рядом. Ты делаешь вид, что я просто мебель, которая иногда мешается.

– Вера, ты чего несешь? – Андрей вскочил. – Мама просто помогает!

– Она тебя воспитывает, – я посмотрела ему в глаза. – В тридцать два года. И ты позволяешь, потому что тебе удобно. У тебя есть я, которая тащит быт, и мама, которая командует парадом.

– Вера, прекрати истерику!

– Я говорю спокойно. Выбирай: либо она уезжает завтра же, либо я уезжаю сегодня.

Свекровь заплакала. Андрей бросился к ней.

– Ты что, ультиматумы мне ставишь?

– Да, – сказала я. – Ставлю.

Я прошла в спальню, начала складывать свои вещи. Через пятнадцать минут он вошел следом.

– Ты серьезно?

Я не ответила.

– Вера, не дури. Ну зачем ты ломаешь семью?

– Семью? Андрей, семьи уже нет. Ты впустил в нее третьего лишнего, а оказалось, что лишняя – я.

Он попытался перехватить чемодан, я отступила.

– Я ухожу. В понедельник подам заявление. Квартиру разделим, а маму можешь забирать с собой – вы отлично поладите, я не сомневаюсь.

Он орал что-то про эгоизм и неблагодарность. Я спустилась по лестнице, чувствуя невероятную легкость.

В такси зазвонил телефон. Сбросила. Еще один звонок – и еще. Нет, никогда он не изменится.