– Сами виноваты! – ответила мать мальчика, порвавшего моей дочке дорогой комбинезон

Моей Алисе пять, и она ходит в обычный районный садик. Прошлой осенью я выбрала для нее очень хороший зимний комбинезон — легкий, теплый, с мембраной. Для меня это не только одежда, а уверенность, что мой ребенок будет в тепле и сухости всю долгую зиму.

В тот день, забирая ее с прогулки, я сразу заметила неладное. Она шла, съежившись, и не бежала ко мне, как обычно. А когда повернула ее спиной к себе, у меня сжалось внутри. От шеи и почти до пояса зияла дыра. Белый утеплитель клочьями вылезал наружу.

— Мама, прости, — всхлипнула она.

Оказалось, они играли в «выбивалы». Егор, мальчик из старшей подгруппы, схватил Алису за капюшон, когда она убегала, и рванул на себя так, что она полетела на спину. А он, не отпуская, еще потянул. Воспитательница, Марья Ильинична, в тот момент разнимала другую пару.

Я не стала выяснять все на месте. Уложила дочку спать, а сама долго сидела на кухне, разглядывая испорченную вещь. Решила поговорить с мамой мальчика по-человечески, без криков. Утром я подошла к ней у раздевалки.

Женщина по имени Светлана холодно оглядела меня с ног до головы, потом перевела взгляд на комбинезон в моих руках.

— Вы серьезно? — фыркнула она. — В таком пафосном костюме в сад нужно было ходить? У нас тут песок, горки, драки. Мой — нормальный пацан, играл, как все. А вы со своим вещизмом. Ни копейки вы от меня не получите. Сами виноваты.

Я ожидала чего угодно — извинений, спора о сумме, даже скандала, но не такой высокомерной агрессии.

— То есть, если ваш ребенок что-то сломает в группе — стул, игрушку — вы тоже скажете, что воспитатели виноваты, что поставили? — спросила.

— Не валяйте дурака, — отрезала она, разворачиваясь к шкафчику своего сына. — Тем более, свидетелей нет. Марья Ильинична ничего не видела, я уже спрашивала. Так что ваши претензии — в воздух.

Воспитательница, услышав свое имя, лишь вздохнула.

Я стояла в раздевалке, ощущая себя полной дурой. Да, дети. Да, игра. Но ведь есть же грань между случайностью и грубостью, между ответственностью и её полным отрицанием. Комбинезон мне было жаль. Но еще больше я чувствовала острое унижение от этой несправедливости. Я приучила себя решать всё миром, но мир уперся в стену чужого равнодушия.

Вечером Алиса спросила:

— Мам, а Егору мама дома сказала, что он плохо поступил?

Я посмотрела в доверчивые глаза и поняла, что это самый главный вопрос. Куда важнее чека из магазина.

— Нет, солнышко, — честно ответила я. — Его мама считает, что это не плохо.

— Странная, — просто констатировала Алиса.

И в этой детской простоте было больше правды, чем во всех взрослых оправданиях. Я обняла ее. Некоторые уроки о мире и людях мне придется преподавать ей самой. И первый из них: не все умеют говорить «прости» и «я виноват». И от этого они становятся только слабее, а не сильнее. А комбинезон я, наверное, просто выброшу.