Отец бросил меня еще ребенком, а теперь заявился, назвал «неудачницей» и начал учить жизни

 Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дрогнули стены. Я стояла, прижав ладонь к косяку, будто пытаясь удержать дверь или себя от разрушения. Его чемодан остался внутри. Мой голос ещё висел в воздухе: «Уезжай к своей настоящей семье!». 
 
Всё началось с фотографии. Вернее, с её отсутствия. Вчера, перебирая старые альбомы, я нашла снимок: мне пять лет, папа держит на плечах. На обороте дата — за неделю до того, как он ушёл к другой. Всё детство я вырезала его из семейных фото, которые мама прятала в нижнем ящике. 
 
— Зачем ты приехал? — спросила я утром, когда он появился на пороге с потрёпанным чемоданом. Пенсия, скандал с молодой женой, необходимость «передохнуть» — его оправдания звучали как плохой сериал. 
 

Три дня он жил на моём диване. Три дня я слушала, как он хвалит борщ Лены (своей дочки от новой жены) и критикует мой ремонт («Настоящая женщина бы не позволила такие обои»). Сегодня утром нашла его за своим ноутбуком — читающим переписку с бывшим. 
 
— Ты не имеешь права! — вырвала гаджет из его рук. 
 
— А ты не имеешь права жить как неудачница! — зарычал он, вставая. Тот самый взгляд, от которого я в пять лет пряталась в шкафу. — Твой Максим ушёл, потому что ты... 
 
Не помню, как бросила в него чашку. Помню осколки фарфора на полу и его фразу: 
 
— Вот почему мать тебя боялась оставить одну. 
 

Это было правдой. После его ухода мама запирала ножи, когда уходила в ночную смену. Боялась, что дочь с его генами что-нибудь натворит. 
 
— Вон! — мой крик сорвал голос. — Вон к ним, к твоим идеальным детям! 
 
Теперь, дрожа у двери, я смотрю на его чемодан. Из открытого кармана торчит конверт с надписью «Кате на день рождения». Внутри — билеты в Петербург, куда мы так и не съездили в десятом классе. Тогда он забыл отвезти меня на вокзал. 
 
В подъезде скрипнул лифт. Сердце ёкнуло: вдруг вернулся? Но шаги затихли этажом ниже. 
 
На кухне остывает недоеденный завтрак. Я готовила его любимые сырники, хотя сама ненавижу творог. 
 
Звонок в дверь. Через глазок вижу соседку: 
 
— Катюш, ты там в порядке? У нас на площадке мужчина какой-то час сидит... 
 
Выбегаю босиком. Он сидит на ступеньках, обхватив голову руками. Воротник рубашки мокрый — то ли от пота, то ли от слёз. 
 

— Таблетки, — бормочет, не глядя. — В сумке... 
 
Веду его обратно, чувствуя, как дрожит его рука. Такого слабого я его не видела никогда. Даже когда в детстве он разбил машину и пришёл с повязкой на голове, казался непробиваемым. 
 
— Зачем ты это сказал? — спрашиваю, подавая воду с лекарством. 
 
— Потому что ты всё ещё моя дочь, — он смотрит на осколки вазы. — Даже когда я этого не заслуживаю. 
 
Утром он уедет. Мы оба это знаем. Но сейчас, пока он спит на диване, а я штопаю его порванный рукав, кажется, что трещины можно заполнить молчанием. Хотя бы временно.