– Нам в семье чужих детей не нужно! – свекровь поддержала мужа, подозревавшего меня в измене

Все началось с одной встречи в длинном коридоре нашего НИИ. Я, только что окончившая институт, шла на свое первое рабочее место, а он — Степан — вышел из кабинета начальника и буквально врезался в меня, рассыпав папки с чертежами. Его улыбка, растерянная и виноватая, стала для меня солнцем в тот пасмурный осенний день. 

Ему поручили быть моим наставником. Он был старше на четыре года, казался воплощением уверенности и знания. Благодаря ему я не просто освоила работу — я полюбила ее. 

Он первым сделал шаг. Провожал после работы, потом впервые прикоснулся губами к моей щеке у подъезда, а через полгода, стоя под фонарем, сказал: «Давай поженимся». Мне казалось, что счастье не имеет границ. 

Мы поселились у его родителей. Моя съемная комнатка в общежитии осталась в прошлом. Его мать, Галина Андреевна, и отец, Виктор Александрович, встретили меня с холодноватой вежливостью. Их просторная квартира всегда была безупречна, тиха и… бездушна. 

Первые упреки я слышала не сама. Степан пересказывал их смущенно, будто извиняясь. 

— Мама заметила, что ты неправильно держишь нож за обедом. Она говорит, это моветон. 
— Папа просил не трогать его коллекцию минералов на полке. Боится, что повредишь. 

Они сходились в одном: для их сына я — неподходящая партия. Идеалом была дочь их друзей, Марина, девушка с безупречными манерами и связями. 

Степан сначала защищал меня, но постепенно голоса родителей стали и его голосом. 

— Аня, не могла бы ты быть поаккуратнее на кухне? Мама переживает за фарфоровый сервиз. 

Я пыталась помочь, но мне вежливо, а потом и резко указывали на место. Моя помощь была не нужна; нужен был повод для критики. 

Потом в нашем отделе появился Денис. Мы когда-то вместе учились на подготовительных курсах. Мы могли посмеяться над старыми историями, это была просто дружба. Но для Степана это стало костью в горле. 

— Ты слишком много времени проводишь с ним! Мне это неприятно. 

— Да мы же просто старые знакомые! У него самого семья! 

— Мне все равно. Хватит. Прекрати это общение. 

Я подчинилась. Стала избегать Дениса. Когда я узнала, что беременна, первой моей мыслью было: теперь-то все изменится. Я ошиблась. Степан выслушал новость молча, а вечером, при родителях, бросил: 

— А ты уверена, что это от меня? Ты же все время тогда вертелась около своего приятеля. 

Его мать тут же поддержала: 

— Надо будет проверить. Нам в семье чужих детей не нужно. 

Что-то во мне сломалось в тот миг. Я перестала бороться. Молча сносила их «заботу» — строгие указания о диете, прогулках, их взгляды, полные недоверия. Я стала инкубатором, в котором вынашивали подозрение. 

Дочь я назвала Ксюшей. Через два дня после возвращения из роддома, когда я кормила ее, в комнату вошел незнакомый человек с чемоданчиком. Степан сказал: «Это для теста. Быстро и безболезненно». Они собрались брать анализ у моего ребенка, у этой крохи с его глазами. 

В тот вечер, когда они ушли по своим делам, я, наскоро собрав вещи и завернув дочь в одеяло, уехала к родителям. Больше я не вернулась. 

Развод дался тяжело, но было чувство, будто я вырвалась из ледяного плена. Ксения росла, зная об отце лишь то, что он живет далеко. Я не врала, но и не выкладывала весь тот ужас. Хотела оградить ее. 

Все всплыло, когда ей исполнилось семнадцать. Позвонила какая-то женщина, представившись дальней родственницей Степана. Сообщила, что он умер. Ксения, после долгих раздумий, поехала на кладбище. Та самая родственница встретила ее там. 

— Он так жалел, что вы не общались! — сказала она. — Он вас любил, отправлял подарки, пытался увидеть! Но ваша мать все запретила! 

Дочь вернулась домой в слезах. 

— Ты все скрыла! Ты украла у меня отца! Он пытался меня видеть, а ты его не пускала! 

Я смотрела на ее дрожащие губы и понимала, что пришел час самой горькой правды. 

— Ксюша, — сказала я тихо. — Ни одного подарка, ни одной открытки от него не было. Если бы он очень хотел, разве помешал бы ему мой «запрет», когда ты стала подростком? Его родня пытается сделать виноватой меня, чтобы оправдать его равнодушие. Поверь мне. Или не верь. Но спроси себя: что было проще — бороться за тебя или исчезнуть? 

Она долго смотрела на меня, а потом обняла. Больше к той теме мы не возвращались