Надоели мамины шуточки, которые она отпускает в моем присутствии, не считая их обидными

Я стояла с упаковкой детского питания в руках, застыв у кухонного шкафа, и чувствовала, как закипаю. 

— Какая нерадивая у нас мамочка, Ванюшу морит голодом, — ворковала над коляской моя мама. — Мы её сейчас проучим, малыш, не плачь. 

— Хочешь узнать, что такое по-настоящему плохая мать? — тихо произнесла я ей в спину. 

Она обернулась с высокомерным вздохом. 

— Опять ты за своё? Ребёнок ничего не осознаёт. Это просто шутка. 

— Мне твои шутки осточертели. Ваня, может, и не понимает, но я-то всё прекрасно слышу. 

Она отмахнулась. 

Эта «строгость» началась ещё в роддоме. Она тогда вздыхала, что бедного малыша теперь выпихнут в суровый мир, хотя мы приготовили всё лучшее. С тех пор её критика стала фоном моей жизни: мало гуляем, не так пеленаем, плохо кормим. Сама же помогать не рвалась, лишь осуждала. Вроде бы мелочи, но каждая оставляла царапину на душе. 

Я отставила баночки. Мне вдруг стало не до них. 

— Знаешь, мам, а ведь ты и сама не идеал. Хочешь послушать? 

Она возмущённо вскинула бровь, а я погрузилась в прошлое. 

Моим настоящим ангелом-хранителем была бабушка, Людмила Петровна. Она, немощная, но бесконечно добрая, учила меня вязать, выслушивала мои секреты. Мама же была тенью на краю жизни: вечно уставшая, вечно занятая. Она приносила в дом деньги, но не тепло. 

— Вату в сапожки подложи, и будут впору, — говорила она, когда обувь болталась на ноге. 

Я до сих пор помню, как два года проходила в старом пальто с чужого плеча, и как бабушка учила меня зашивать прорехи так, чтобы было незаметно. 

А теперь она смеялась надо мной, «непутевой» мамашей. 

— Я же помочь хочу! Научить! — обижалась она, когда я высказала всё. 

— Помощь — это не унижение. 

— Ой, насмотрелись своих психологов, — буркнула она, отворачиваясь. 

— Ты бы лучше сама идеальной была. Хочешь, напомню, как в семнадцать мне пришлось бросить институт и сидеть с твоим сыном, потому что тебе было некогда? 

— Я всё для вас! Всю жизнь на вас положила! — промямлила она. 

— Знаю. Но чтобы быть хорошей, мало просто стараться. Легко раздавать оценки со стороны. 

Она молча собралась и ушла. 

А через неделю принесла Ване дорогой развивающий коврик. Она так и не извинилась, но её едкие комментарии прекратились. Может, услышала. А может, просто испугалась потерять нас. Для меня был важен не мотив, а наступившее, наконец, затишье.