– Моё время стоит пятьсот рублей в час, – ответила подруге, считающей, что я должна тратить своё время на её ребенка

Я сидела на стульчике в раздевалке, пахнущей мокрыми варежками и детским мылом. За окном уже давно стемнело. На часах — без пятнадцати девять. Я закуталась плотнее в шерстяной платок, стараясь сохранить тепло, которое уходило вместе с последними надеждами на вечер. 

Дверь распахнулась, впустив Катю. Она весело улыбалась, сбрасывая снег с капюшона. 

— Прости, Солнышко! Совсем закрутилась. Степан играет? 

— Он спит, — ответила я тихо, чтобы не будить сына Кати, дремавшего на руках. — Я ждала. У меня были билеты в студию на урок живописи. 

Катя махнула рукой, помогая мне надеть на её мальчика комбинезон. 

Раньше такие слова меня не задевали. Я и правда обожала свою работу в детском саду, единственном в нашем крошечном городке. Я сама добилась, чтобы сын моей подруги и дочка моего брата попали именно в мою группу. Мне казалось, что так мы станем ближе. Мы и стали. Слишком. 

Сначала это был брат. Максим однажды пришел за дочкой под самое закрытие с беззаботной улыбкой. 

— Ну что ты киснешь? С племянницей же посидела. 

Потом звонок в субботу: 

— Софа, отвезешь Юльку к бабушке? Мы с Ирой в гости. 

— Макс, мне в другую сторону. 

— Спасибо, родная! И захвати пирог, мама любит твой. 

Затем эстафету подхватила Катя. «Задержись на пятнадцать минут», «встреть у парикмахерской», «отведи на кружок». Её «чуть-чуть» растянулось на два часа сегодня. Сообщение «уже выезжаю» пришло, когда я уже час как ждала в пустом саду. 

Я поднялась и взяла свой рюкзак, где лежали нетронутые краски и новый блокнот для эскизов. 

— Катя, так больше нельзя. 

— Конечно, — легко согласилась она, завязывая сыну шарф. — Буду предупреждать. Во вторник и четверг у меня тренировки, так что, наверное, буду забирать ближе к девяти. 

В её «предупреждать» не было и намёка на вопрос, свободна ли я. Мой статус подруги и тёти, моя профессия — всё это слилось для них в удобное — всегда на дежурстве. 

Из раздевалки доносился тёплый запах корицы — уборщица, Надежда Петровна, оставила мне на столе остывающую ватрушку. Этот простой знак участия вдруг переполнил меня. Я посмотрела на Катю, которая уже открывала дверь. 

Катя обернулась, как будто не расслышала. Лицо её стало недоуменным и холодным. 

— Ты это серьёзно? Мы же свои. 

— Именно поэтому, — кивнула я, поправляя платок. — Потому что свои так не поступают. Моя работа заканчивается здесь, в семь. Всё, что после — это моя жизнь. Или моя услуга. 

Она молчала. В ее голове рушились все удобные схемы. Я подошла к окну и увидела, как она, не оборачиваясь, пошла к своей машине.