Мама требует, чтобы я заботилась о её новом муже, которого она привела в нашу квартиру

Меня зовут Вера, мне сорок три. Живу я с мамой и её мужем, дядей Толей. Поженились они года два назад, когда маме было шестьдесят пять. Толя старше, на пенсии, с больным сердцем и кучей предписаний от врачей. Своей квартиры у него не было, снимал комнату, а потом переехал к нам. Мама тогда сказала: «Вера, это ненадолго, пока он здоровье поправит». Ненадолго тянется до сих пор.

Я понимаю маму. Ей с ним хорошо, есть с кем поговорить, посмотреть телевизор. Она чувствует себя нужной. А я чувствую себя приложением к быту. Моя комната теперь проходной двор, потому что Толе ходит в туалет ночью – как раз мимо меня. Я перестала запираться.

– Вер, ты домой? Купи Толе его творог, тот, что в маленькой упаковке, – просит мама по телефону. – И ещё в аптеку загляни.

Раньше я огрызалась. Говорила, что у меня работа, что я устаю. Теперь молчу. Потому что бесполезно. Мама тут же начинает рассказывать, как она в мои годы тащила на себе и меня, и бабушку, и работу, и ничего, выжила. Спорить с такими аргументами – себя не уважать.

Иногда, когда мама уходит к подруге, мы с Толей остаёмся вдвоём. Он сидит на кухне, пьёт свой кефир и смотрит в окно.

– Вер, ты не думай, я не нахлебник, – говорит он тихо. – Я бы и рад уйти, да куда? Мне без вашего ухода – конец.

– Да я понимаю, Толь, – отвечаю я.

Понимаю. Но легче не становится.

Я перестала звать подруг в гости. Придёт кто-нибудь, а на столе – баночки с лекарствами, на батарее сушатся Толины носки, а в комнате мама громко обсуждает с ним, сколько холестерина в яйцах. И так стыдно становится. За эту чужую жизнь, которая накрыла мою.

Месяц назад я сорвалась. Пришла с работы, мечтала просто упасть на диван. А мама встречает меня в прихожей:

– Ты чего так долго? Я Толе суп разогрела, а он говорит, что ты всегда сама ему особый варишь, на воде. Я, говорит, тот суп не ем.

Я сняла туфли и сказала:

– Мам, а может, ему отдельного повара нанять? У меня времени нет ни на какую особую еду. Я хочу спать.

Мама всплеснула руками:

– Ты что, жалеешь для больного человека? Мы теперь семья!

Я зашла в комнату. Слышала, как Толя успокаивал маму на кухне: «Не ругайся, Нина, я всё съем, не переживай». А я лежала и думала: а у меня есть тут своё место? Или я так – обслуживающий персонал с правом на ночлег?

Вчера случилось то, что меня доконало. Я купила себе новые наушники, беспроводные. Положила на тумбочку, пошла в душ. Возвращаюсь – наушников нет. Захожу на кухню, а мама моет посуду.

– Мам, наушники мои не видела?

– А, эти затычки? – она даже не обернулась. – Я Толе отдала. У него голова болит, а по телевизору шумно. Он в них сидит, ему легче.

– Мама, это мои вещи. Новые. Я их не для Толи покупала.

Она обернулась, смотрит удивлённо:

– Ну и что? Подумаешь, час посидит. Тебе жалко, что ли? Человек мучается, а ты о каких-то мелочах переживаешь.

Я пошла в комнату к Толе. Он сидел в кресле, довольный, в моих наушниках. Увидел меня, снял.

– Вер, спасибо, хорошая вещь. Только я там случайно нажал что-то, и музыка пропала. Не сломаются?

Я забрала наушники, молча ушла к себе. Села на кровать и поняла: меня нет. Моих желаний, моих границ, моих вещей. Всё общее. Вернее, всё для них. А я так, приложение, которое должно радоваться, что помогает родным.

Я больше не хочу бороться. Не хочу объяснять, доказывать, обижаться. Бесполезно. Мама будет видеть во мне только ту, кто должна заботиться. А Толя будет принимать это как должное, потому что выбора у него действительно нет.

Я решила по-другому. Нашла в интернете объявление о сдаче комнаты в другом районе. Скромно, но мне много не надо. В выходные съезжу, посмотрю. Деньги у меня отложены.

Скажу маме завтра. Она, конечно, будет кричать, что я бросаю их, что я бессердечная. Толя, наверное, будет молча страдать. Но я больше не могу быть для всех хорошей. Я хочу просто побыть собой.