– Лучше б я тебя вообще не рожала! – меня пугает поведение подруги по отношению к ее ребенку

Впервые я задумалась об этом, когда мы с моей трехмесячной Соней пришли в гости к Кате. Ее Ваня только начал ползать по ковру и вдруг потянул ручки к ее телефону. Катя в ту же секунду звонко шлепнула его по пальцам. Малыш замер, а потом разревелся так, что у меня сердце сжалось.

– Пусть знает границы, – бросила она, даже не взглянув на сына. – Сразу привыкнет, что не все ему можно.

Я тогда промолчала, только крепче прижала к себе Соню.

В декрете мы часто теряемся, ищем поддержки у тех, кто кажется увереннее. Катя говорила, что детей нельзя приучать к рукам, а то потом не слезут с шеи. Что плач – это манипуляция. Я слушала и думала: наверное, она просто больше знает, у нее опыт.

Но со временем становилось все неуютнее. Помню наш совместный обед на моей кухне. Ване было года два. Он неловко потянулся и опрокинул свой стакан с компотом. Красная лужа растеклась по столу, закапала на пол. Катя вскочила так, будто он разбил сервиз.

Мальчик съежился и смотрел на нее снизу вверх с таким ужасом, будто случилось что-то непоправимое. Моя Соня, мирно сидевшая у меня на коленях, вздрогнула от резкого тона и захныкала. Я машинально закрыла ладошкой ее ухо и принялась вытирать лужу.

Видеть, как Ваня каждый раз сжимается от маминого голоса, становилось невыносимо.

Однажды, зайдя к ним на минутку, я стала невольной свидетельницей. Ваня рассыпал печенье, которое пытался достать сам. Катя, громко хлопнув дверцей шкафа, закричала:

– Ты меня в могилу сведешь! Лучше б я тебя вообще не рожала!

Мальчик стоял ни жив ни мертв. А я вдруг поняла: она не просто злится. Она читает заученный текст. Чьи-то чужие слова, которые когда-то говорили ей.

– Катя, остановись. Он же просто ребенок. Его сначала любить надо, а только потом воспитывать.

Она вспыхнула, повернулась ко мне:

– А я, по-твоему, не люблю?! Мой ребенок – что хочу, то и делаю! Меня вон ремнем воспитывали, и ничего – человеком выросла!

Я посмотрела на Ваню, который боялся даже вздохнуть над рассыпанным печеньем, и мне стало страшно. «Человеком»? Это называется «человеком»?

Как-то раз на детской площадке Ваня возился с машинкой, пытаясь завести её по песку. У него никак не получалось, колёса застревали. Катя сидела на скамейке, листая телефон.

– Да что ж ты такой бестолковый! – вдруг выкрикнула она, выхватывая игрушку. – Смотри, даже элементарно поиграть сам не может!

Она резко дёрнула машинку, и та сломалась. Колесо отлетело в сторону. Ваня замер, глядя на обломки. Губы его задрожали.

Я подошла и села перед ним на корточки.

– Ничего страшного, Ванечка, – сказала я. – Машинки чинятся. Пойдём со мной, у Сони есть грузовик, поиграете вместе.

После того раза мы почти перестали общаться. Мне было слишком больно на это смотреть. Но мысль о Кате не отпускала. Не о том, как она воспитывает сына – это, увы, ее выбор. А о той маленькой девочке внутри нее, которую когда-то так же больно били по рукам и кричали, что ее не должны были рожать.

Я смотрю на свою дочь. Сейчас она тянет меня за волосы, смеется и что-то лепечет. Я целую ее в макушку и думаю: возможно, я тоже ошибаюсь. Возможно, слишком много позволяю. Но однажды, когда я сама разлила молоко на кухне, моя мама не ударила меня, а просто дала тряпку и сказала: «Бывает, давай вместе вытрем». И мы вытирали и смеялись.

Я выросла человеком. И пока что я выбираю смех над разлитым компотом и объятия.