Всё детство я жила в прозрачном аквариуме, построенном моей матерью, и это отразилось на дальнейшей жизни

Я сидела у подруги и вертела в руках пустую чашку. Лиля только что спросила, почему я редко езжу к матери, и я честно ответила: у нас сложные отношения.

– Ты же у неё одна. Она на тебя, наверное, молится, – удивилась Лиля.

Я усмехнулась. Если бы всё было так просто.

Мама работала заведующей библиотекой в нашем районном доме культуры. Звучит безобидно, правда? Но особенность в том, что библиотека находилась в том же здании, где я проводила почти всё свободное время. Сначала – продлёнка, которую организовали прямо в читальном зале. Потом – все возможные кружки: рисование, хор, мягкая игрушка. Мама считала, что ребёнок должен быть занят делом и находиться под присмотром. Мой присмотр осуществлялся лично ею. Каждые сорок минут дверь библиотеки приоткрывалась, и мамин взгляд сканировал пространство – не сижу ли я без толку, не болтаю ли с кем-то слишком громко, не ем ли украдкой булку в углу.

В одиннадцать лет я уговорила записать меня на бальные танцы. Это был единственный кружок в другом крыле здания. Двадцать шагов по коридору свободы. Но мама дружила с вахтёршей тётей Зиной, и та аккуратно сообщала, вышла ли я на улицу подышать воздухом или осталась в раздевалке. Так что иллюзия самостоятельности длилась ровно до первого родительского собрания, где маме сообщили, что у меня слабовата растяжка.

Самое неприятное началось лет в четырнадцать. Мне хотелось яркой помады, секретов в дневнике и прогулок вдоль старого парка. Вместо этого я становилась героиней производственных совещаний.

– Антонина Сергеевна, я вашу Верочку сегодня видела, она с мальчиком из девятого «Б» за руку шла, – доносилось из-за стеллажа с периодикой.

И вечером дома начиналось: «Вера, я столько сил в тебя вкладываю, а ты позволяешь себе компрометировать меня перед коллективом». Мама не повышала голос. Она говорила ровно, устало, и от этого чувство вины разъедало желудок сильнее любого крика. Она действительно вкладывала силы. В идеальный порядок формуляров, в чистоту моей одежды, в расписание кружков. Только на простые разговоры – как у меня дела, что я люблю, чего боюсь – времени не оставалось. Мы жили в прозрачном аквариуме её безупречной репутации.

Я сбежала после школы в другой город, поступила на факультет, не имеющий к культуре и детям никакого отношения. Выбрала геодезию. Камни, карты, координаты. То, что можно измерить и в чём нельзя ошибиться из-за эмоций.

Сейчас мне тридцать четыре. У меня своя квартира, машина и команда, которая уважает меня за точность расчётов. Я не замужем, детей нет. Не потому, что не хочу, а потому что до чёртиков боюсь однажды открыть дверь и увидеть, что в мою жизнь снова входит кто-то с неусыпным контролем и жертвенным взглядом. Я выстроила вокруг себя крепость из бетона и цифр. Внутри тихо и спокойно. Иногда до скрежета зубов одиноко, но зато безопасно.

Две недели назад я зачем-то купила билет на концерт в филармонию. Давно не была в таких местах. В антракте стояла у окна и вдруг услышала, как мама разговаривает по телефону в соседней ложе. Случайность.

– Нет, Зиночка, на выходные не приеду. Вера не зовёт, зачем навязываться. У неё своя жизнь, самостоятельная. Слава богу, не библиотекарем стала, спинка ровная.

В её голосе не было привычной укоризны. Только усталость и какая-то новая, раньше не слышанная мной интонация – облегчение. Словно она, как дежурный на вышке, наконец убедилась, что горизонт чист, и позволила себе отойти от бинокля.

Я не подошла к ней тогда. Сделала вид, что не заметила. Вернулась в зал и слушала скрипку, чувствуя, как в груди что-то медленно отпускает.

Вечером я набрала её номер. Не для душевного разговора, нет. Просто спросила, не нужна ли ей помощь с огородом. Теперь я готова была приехать не потому, что должна, а потому что её спокойствие в трубке вдруг оказалось созвучно моему собственному.