– Как ты могла сдать моего сына в полицию? – кричала подруга, не понимая всей серьезности ситуации

Я смотрела на потолок, пока телефон вибрировал на тумбочке. Шестой звонок за вечер. Седьмой.

– Алло, – наконец ответила я.

– Ленка, ты в своём уме? – голос Ольги. – Он же ребёнок почти! А ты ментуру вызвала, как на бандита какого!

Я молчала. В голове всё ещё стояла картинка: разбитая тарелка, осколки у моих ног и его кулак в сантиметре от моего лица.

– Он посуду бил, – сказала я. – И замахнулся. Ты меня слышишь?

– У него стресс! Сессия, девушка бросила! Ты спровоцировала его своим нытьём про квартиру!

Я отключила звонок. Андрей поставил передо мной чай, сел рядом.

– Ну что?

– Всё кончено.

Это началось не с драмы. Обычная двушка на Южном, доставшаяся от бабули. Ремонт старенький, но жить можно. Мы с Андреем купили свою однокомнатную, а ту решили сдавать. Жильцы попадались разные. Первым был водитель-дальнобойщик – платил исправно, пропадал в рейсах. Потом девушка-аспирантка, тихая, как мышь. Всё было спокойно.

В прошлом году квартира освободилась. И тут позвонила Ольга. Мы дружили с универа. Вместе зубрили сопромат, пили дешёвое вино в общаге, плакали из-за парней. Потом она укатила в Рязань за мужем. Связь почти угасла – редкие «с днём рождения» в мессенджере.

Ольга писала: сын Димка приезжает в город на стажировку, нужен угол на полгода. Мальчик надёжный, двадцать лет. Я согласилась, свои же люди.

Дима явился с чемоданом и гитарой. Вежливый, но какой-то пустой взгляд. Квартиру осмотрел молча, кивнул, внёс задаток. Я уехала с неясным осадком, но списала его на усталость.

Два месяца – тишина. Деньги не капали на карту. Я отмахивалась: потом разберусь, свои же. Потом я перестала дозваниваться Диме. Ольга тоже не отвечала.

В пятницу я взяла запасные ключи и поехала. В лифте меня перехватила соседка снизу, тётя Галя. Она видела бабушку мою ещё живой. «Милка, – сказала она, – там такое творится. Музыка до трёх ночи. Как-то люстра у них упала, грохот стоял. А позавчера он с каким-то мужиком дрался на лестнице».

Я позвонила. За дверью орала электроника. Никто не открыл. Я вставила ключ.

В коридоре воняло кислым и сыростью. Разбросанные носки, окурки в кружке. На кухне грязная посуда. А в комнате... бабушкин сервант, который она завещала беречь, стоял с выбитой дверцей. На полу – прожжённое сигаретой пятно на линолеуме.

Дима сидел на подоконнике. Увидел меня, спрыгнул. Глаза бешеные, белки красные.

– Ты кто такая? – заорал он. – Вали отсюда!

Я начала говорить про деньги. Он схватил со стола тарелку и швырнул. Я увернулась. Он сделал шаг ко мне, занес кулак. Я вылетела в подъезд, трясущимися пальцами набрала 112. Через семь минут приехала полиция, Диму увели. Он орал на весь двор, брызгал слюной. Тётя Галя стояла на площадке, крестилась.

Ольга перезвонила через час. Сказала, что телефон был в ремонте. Выслушала мои слова про разбитый сервант и прожжённый пол. И завела свою пластинку.

– Ты взрослый человек! Надо было пожалеть пацана, поговорить по-человечески! А ты сразу полицию!

– Он мог меня ударить.

– Ну не ударил же! А теперь у него судимость будет из-за тебя!

Я слушала её полчаса. Про то, что я жадная тварь, про налоговую, про то, что она найдёт управу. Голос у неё срывался, и сквозь эту истерику пробивалась настоящая, дикая боль матери, чей сын – в отделении. Но мне не хотелось быть той, кто эту боль успокаивает ценой своего страха.

– Иск в суд? Подавай, – сказала я. – Проверим, кто прав.

Я положила трубку.