– Если тебе так жалко, забирай его себе, – сестра отказалась от ребёнка в роддоме и сбежала в неизвестном направлении

Мы стояли в прихожей, и я смотрела, как сестра запихивает вещи в дорожную сумку. Катя всегда была красивой, но сейчас ее красота казалась злой, колючей.

– Слушай, я устала объяснять, – бросила она. – Димка на мне не женится. Сказал, что ребенок был ошибкой. Мне что теперь, одной всю жизнь мыкаться?

– Ты сама от него отказалась, Кать. Написала бумагу в роддоме и ушла. Зачем?

Она резко обернулась, и в ее глазах блеснули слезы – то ли злости, то ли жалости к себе.

– А что мне с ним делать? Орать будет по ночам, кормить его, гулять? Я не для этого живу! И потом, кому я нужна буду с прицепом? Димка этот... – она всхлипнула. – Полтора года кормил обещаниями, а сам на дочке своего партнера женится. Выгода, видите ли! И сына он не признал, тоже мне, папаша!

Я молчала. Димка действительно поступил подло, но Катя сама лезла в эту семью, не разбирая дороги. Мне было жаль ее, но еще больше – того крошечного мальчика, который остался в больнице.

– Подай на алименты, – предложила я. – Хотя бы финансово помогут.

– Ага, и испортить себе жизнь? – фыркнула Катя. – И вообще, если тебе так жалко, забирай его себе. Ты же у нас все равно пустоцветом растешь, врачи сказали – детей не будет. Вот и реализуешь свой материнский инстинкт.

Она усмехнулась собственной шутке, не понимая, что всадила мне нож прямо в сердце. Диагноз, который я узнала в двадцать лет, до сих пор был моей болью. Мы с мужем уже два года думали об усыновлении. Но Катя об этом не знала – мы не были близки.

– Я серьезно, – вдруг сказала я. – Ты отдаешь его?

Катя замерла с джинсами в руках, уставилась на меня, а потом расхохоталась.

– Марин, ты дура? Забирай, конечно. Мне он мешать будет. Только потом не жалуйся, когда он вырастет и спасибо не скажет.

Я забрала его. Мы с Игорем назвали его Пашей. Первый год был тяжелым – бессонные ночи, бесконечные бутылочки, страхи, что делаем все не так. Но потом он улыбнулся мне, схватил за палец, и я поняла – это мое сердце, которое теперь всегда будет биться отдельно от меня.

Катя исчезла из нашей жизни. Говорили, она выскочила замуж за какого-то коммерсанта, Сережу, жила в свое удовольствие, в рестораны ходила, на курорты летала. Пашей она не интересовалась ни разу.

Шло время. А потом, когда Паше исполнилось девять, на пороге нашего дома появилась Катя. От былой лоскутной красоты осталась только помада – ярко-алая, как вызов.

– Здравствуй, Марина, – сказала она. – Пустишь?

Я не пустила.

– Зачем пришла?

– Сережа... муж мой... – она запнулась. – Ему наследник нужен. А у меня после тех процедур, что я делала в молодости... В общем, не могу я больше. А у тебя сын. Он ведь мой по крови.

Я опешила. Стою и смотрю на эту чужую женщину, которая девять лет назад швырнула мне в лицо слово «пустоцвет», а теперь пришла забирать моего ребенка.

– Ты издеваешься? – только и сказала.

– Я ему мать! – зашипела Катя. – Я его рожала! Ты просто сиделка, поняла? Я сейчас адвоката найму, и суд мне его отдаст! У Сережи деньги есть, мы все купим!

Она кричала что-то еще про справедливость, про то, что Пашка должен жить в богатстве, а не в «этой дыре».

А в это время из-за моей спины вышел сын.

– Тетя, а вы зачем пришли? – спросил он вежливо.

Катя замерла.

– Я твоя мама, Пашенька. Настоящая. Я тебя родила.

Пашка кивнул. Взял меня за руку:

– Мам, пойдем в дом.

– Ты не понимаешь! – Катя рванулась к нему, схватила за рукав куртки. – Я твоя мать! Я!

Пашка высвободил руку.

– Вот моя мама, – он кивнул в мою сторону. – Она меня из роддома забрала, когда я чихать и какать умел только. Она ночами со мной сидела, сказки читала, пирожки печет с капустой, потому что я люблю. А вы – та тетя, которая меня выбросила. Бабушка рассказывала. Так что идите отсюда.

Катя отшатнулась.

Я обняла Пашку, прижала к себе крепко.

– Сынок... спасибо.

– За что, мам? – он шмыгнул носом. – Пойдем чай пить, а то холодно.