– Дети, вы же не обеднеете, если дадите? – свекровь заявилась после свадьбы и попросила денег

Еще вчера был загс, а сегодня голова кружилась от ощущения, что мы с Андреем теперь не просто пара, а официальная ячейка общества. Свадьбу мы играли скромную – десять человек в кафе у парка. Родители подарили первую серьёзную сумму, и мы уже прикидывали, сколько ещё копить, чтобы перестать зависеть от хозяев квартиры.

Я развешивала одежду, когда в дверь позвонила Татьяна, мама Андрея.

– Решила заскочить, а то вчера на банкете толком не пообщались, всё гости отвлекали. 

Я пригласила её на кухню. Андрей вышел из душа, и настороженно поцеловал мать в щёку.

– Вы, молодые, наверное, уже подсчитываете богатство? – Татьяна взяла кружку с чаем, прищурившись поверх очков. – Слышала, твои родители не поскупились.

– Планируем на первый взнос, – коротко ответил Андрей, бросив взгляд на меня.

Татьяна отставила кружку и перешла к делу с той стремительностью, с какой обычно берут быка за рога.

– А у меня к вам, дети, предложение. Вернее, просьба. – Она сложила руки на груди. – Живу я, сами знаете, на одну пенсию. А тут соседка зовёт в Сочи, путёвки горящие, почти даром. Но мне не хватает сорока тысяч. Вы же не обеднеете, если дадите? Я до осени верну.

Знакомая мелодия: сначала «одолжить немного», потом тишина в ответ на напоминания. Её «до осени» растянется на вечность.

– Татьяна, – я поставила чашку, – эти деньги не наши личные. Это вклад в наше будущее жильё. Мы и так живём от зарплаты до зарплаты, снимая эту клетушку.

Она удивлённо вскинула брови.

– Так я же не прошу всё! Всего сорок тысяч. Андрюша, ты же помнишь, как я одна тащила тебя на своих плечах? Ни ночей, ни выходных. А теперь даже отдохнуть, как человек, не могу.

Андрей заёрзал на табурете. Я видела его борьбу: сыновний долг против холодного расчёта.

– Мам, мы реально не можем. У нас аренда через неделю, плюс коммуналка. Если вычтем эти деньги, нам на еду не останется.

Татьяна демонстративно замолчала, встала, поправила платок на плечах и направилась к выходу, бросив через плечо:

– Ну что ж, значит, так. Я уж думала, что теперь у меня есть дочь, которая поймёт, а выходит – чужие люди.

Дверь за ней закрылась. Андрей обхватил голову.

– Жёстко ты с ней.

– Если мы сейчас поддадимся, – ответила я, – она будет приходить за каждой путёвкой и каждой парой сапог. У нас не будет ни квартиры, ни спокойной жизни.

Следующие две недели телефон трезвонил каждый вечер. Татьяна то вздыхала в трубку о своей горькой судьбе, то напоминала, что «все нормальные дети помогают родителям», то заводила песню о том, как у неё старая дублёнка рассыпается, а ветер продувает «насквозь».

Однажды я не выдержала, и сама приехала к ней. Положила на стол пакет с новым пледом и тёплым свитером.

– Это вам, чтобы не мёрзнуть.

Татьяна посмотрела на меня с недоумением и подозрением, словно я подсунула ей мину.

– А деньги?

– Денег нет, – спокойно сказала я. – Но мы о вас помним. Просто сейчас мы строим свой дом. И в этом доме для вас всегда найдётся место и тёплый плед.

Она хмыкнула, но вещи приняла. А через неделю Андрей рассказал, что мать хвастается перед подругами: «Сноха у меня с характером, стержень чувствуется. Зато видно, что семью нашу не разбазарит».

Я тогда улыбнулась. Наша копилка под надёжной защитой. А Татьяна вскоре собрала на свою поездку сама, без лишних драм.