– Даже не хочется уезжать, – мамина подруга поселилась у нее в квартире и начала командовать и пользоваться вещами

Вчера звонила мама. Голос бодрый, даже какой-то помолодевший. Говорит, ко мне Нина из Рязани приехала, помнишь, мы с ней в молодости в турпоходы ходили? Она теперь в город на обследования мотается, вот я и предложила пожить, пока в больницу ходит.

Я, честно говоря, обрадовалась. Мама у меня человек тревожный, может по пять раз на дню набирать, чтобы спросить, выключила ли я утюг, хотя живу в другом районе. А тут подруга рядом, есть с кем поговорить.

Прошло две недели. Я звоню, а мама всё Нину в трубку зовёт: «Нин, чай будешь? Садись, дочка позвонила». Мило так. Но потом началось. Мама как-то обмолвилась, что Нина плакала. Оказалось, пока она тут лечилась, её сын, Сережа, квартиру продал. Вложился в какой-то сомнительный бизнес с друзьями. Бизнес, естественно, прогорел, денег нет, а жить ему негде. Переехал в старый бабушкин дом в деревне, там даже туалет на улице. Нина теперь места себе не находит: и сына жалко, и возвращаться ей, по сути, некуда.

Я приехала к ним в выходной. Сидим на кухне, мама пирожки жарит. Нина суетится, помогает, нахваливает: «Лена, какой у тебя уют, сил нет уезжать». А я смотрю на неё и пытаюсь информацию добыть.

– Нина, а как так вышло, что сын без спроса квартиру продал? – спрашиваю, как бы между делом. – Он что, собственник единственный?

Она вздыхает.

– Ох, Лизонька, запутали его, молодого. А я ему доверилась, генеральную доверенность когда-то сделала, чтобы была. Вот и... не уследила.

Мама тут же вступается:

– Ой, не мучай ты человека! Видишь, горе какое. Поживет пока у меня. Мне не жалко, комнаты свободные есть.

Я вижу, как мама расцветает. Она чувствует себя спасительницей, хозяйкой, благодетельницей. Нина уже вторую её кофту носит – маме типа мала оказалась, а Нине впору.

Вечером, когда Нина ушла в аптеку, я маме говорю:

– Мам, ты понимаешь, что она, возможно, и не собирается уезжать? У неё тут халява: кормежка, забота, телевизор смотрите вместе. А сынку она будет с пенсии помогать. Ты уже ей вещи отдаёшь.

Мама поджала губы.

– Ты злая. Людям помочь надо. Мы с Ниной полжизни дружим. Не могу я её выгнать. Совесть надо иметь.

– А у неё совесть есть? – не унималась я. – Она тебя использует. Скажи, пусть снимет квартиру хотя бы, я помогу найти.

Мама только отмахнулась. Обиделась.

Вчера приезжала к ним. Нина на кухне командует, мамин халат надела, что-то варит. Увидела меня и давай снова про сына рассказывать: какой он несчастный, как ему плохо в деревне. А я вдруг спрашиваю:

– Нина, а где ты работала до пенсии? Может, тебе в сиделки устроиться? Тут недалеко пансионат для пожилых открылся, работники нужны. С жильем.

Она аж поперхнулась. Мама на меня зыркнула. А я решила не отступать.

– Ну правда. Ты женщина активная, с мамой моей вон как управляешься. И деньги будут свои, и при деле. А мы с мамой к тебе в гости приходить будем.

Нина заулыбалась натянуто:

– Что ты, Лизонька, какая работа, у меня сердце больное.

– Так ты ж к кардиологу приехала, – говорю. – Подлечишься и вперёд. Деньги-то нужны. Или ты хочешь до конца дней у мамы на всём готовом сидеть?

Мама вскочила, начала собирать посуду со стола, чуть чашку не разбила. Я попрощалась и ушла.

Сегодня утром мама звонит. Голос растерянный.

– Лиза, а Нина уехала. Сказала, что к сыну в деревню, насовсем. Вроде как не хочет меня стеснять. Я ей говорю: «Оставайся», а она только головой покачала. И кофту мою оставила, новую.

Я молчу. Мама вздыхает.

– Может, ты и права была. Чего-то я расчувствовалась. А она, видимо, поняла всё.

– Мам, – говорю, – ты молодец, что приютила. Но каждому своя жизнь нужна. И тебе, и ей.

Вечером поеду к маме, чай пить, успокаивать её.