– Я сдам комнаты мигрантам, подумайте, – сообщил покупатель, которому мать продала две трети нашей квартиры

Телефонный звонок с незнакомого номера ворвался в мой день внезапно. Голос на другом конце был деловит и спокоен. Мужчина представился Игорем Семеновичем, риелтором, и сообщил, что моя мать продает квартиру. Ему требовалось уточнить детали по документам. 

Я онемел. Спросил, какую именно квартиру. Услышав адрес, подтвердил, что прописан там и имею законную долю — одну треть. В трубке повисло молчание, после которого риелтор осторожно произнес, что мама уверила его в моем согласии. 

— Я не в курсе, — ответил я и разъединился. 

Набрав номер матери, я услышал ее ровный голос. Она без колебаний подтвердила продажу, сославшись на срочную необходимость в деньгах.

Мое возмущение по поводу доли она парировала холодно, заявив, что все оформлено юридически и я получу свою часть деньгами. Выяснилось, что цена сделки — десять миллионов, что было значительно ниже рыночной стоимости. 

— Мама, она стоит минимум пятнадцать. Почему ты отдаешь за десять? 

— Потому что этот покупатель платит наличными, сразу. Мне не до ожиданий. 

— А посоветоваться со мной? 

— С какой стати? Ты стал бы чинить препятствия. 

— Естественно! Ведь это и мое тоже! 

— Твое? — холодно бросила она. — А чьи средства уходили на выплаты? Кто вкладывался в каждую новую деталь интерьера? Кто закрывал счета за коммунальные услуги, пока ты снимал жилье с друзьями? 

— Я никогда не требовал этого! 

— Верно. Это было мое решение. И сейчас оно остается за мной. 

В трубке щелкнуло. 

На следующий день я стоял на пороге той квартиры. За спиной матери я увидел незнакомца в дорогом костюме. Это был покупатель. Мое заявление о несогласии на продажу он встретил спокойным пожатием плеч, сославшись на готовый договор. Мама, вздохнув, объяснила мне сухую правду: она продает свои две трети, а мою долю выкупит новый хозяин. Она предложила мне либо получить деньги и уйти, либо остаться жить с незнакомцем, который станет основным собственником. Покупатель, Игорь Семенович, с деланной симпатией предложил мне самому выкупить материнскую долю. У меня, конечно, не было и не могло быть таких денег. 

Консультация с юристом лишь закрепила чувство ловушки. Закон был на ее стороне. Моя доля оказалась слишком мала, чтобы что-то изменить. 

Через месяц сделка состоялась. А еще через неделю новый владелец положил передо мной на стол конверт. 

— Два с половиной. За вашу долю. 

— Она стоит пять, — пробурчал я. 

— Стоила. Теперь вы совладелец с минимальной долей в объекте, где главный — я, — его голос был спокоен. — Вам больше никто не предложит лучших условий. Два с половиной. Или ничего. 

Он описал перспективу соседства с арендаторами-мигрантами, раздел коммунальных платежей. Его расчет был точен, мы оформили сделку. 

Мама позвонила сама, чтобы спросить, все ли уладил. Услышав сумму, она не проявила сожаления. 

— Вот и отлично. Теперь сможешь присмотреть себе небольшую квартиру. 

— Моя часть оценивалась в пять. Я лишился половины. 

— Ничего ты не лишился. Эти средства свалились на тебя просто так. Ты не вложил сюда ни копейки. 

Ее голос стал жестким, когда я попытался апеллировать к воле отца. Она говорила о тридцати годах заботы, о ремонтах, о том, что я был тогда ребенком и не мог ничего понимать. В ее словах звучала горечь, которая, видимо, копилась годами. 

Теперь я снимаю жилье. А те деньги стали первым взносом за клетушку в новостройке. Она купила себе квартиру в старом районе. Мы изредка созваниваемся, но между нами пролегла непреодолимая стена. 

Я получил урок, цена которого — отцовское наследство. В долевой собственности побеждает не право, а ресурсы. Даже законная часть превращается в пыль, если у тебя нет денег, чтобы ее защитить, и большинства, чтобы тебя услышали. Она считает себя правой. Я чувствую себя ограбленным. Истина, наверное, где-то посередине, но от этого не легче.