– Я больше не могу тащить его на себе, – призналась невестка, а я ее прекрасно понимаю, и сама не знаю, как помочь сыну

Окружающие говорили, что мой Андрей — подарок судьбы. Спокойный, ответственный мальчик, он рос без единой проблемы, окончил университет и сразу устроился в солидную компанию. Его избранница, Екатерина, казалась мне идеальной парой для него: умная, собранная, с перспективной должностью. Они поженились скромно, но счастливо. Взяли квартиру, планировали будущее, мечтали о путешествиях.

Их жизнь напоминала ровную гладь озера. Пока не грянул гром. Зимним вечером сын позвонил мне, и его голос звучал непривычно глухо:

— Меня сократили, мам.

— Но как? Ты же был незаменимым специалистом!

— Сменилось руководство. Уволили почти весь отдел. Я просто оказался в их списке.

Первое время Катя держалась стойко. Она убеждала его, что это лишь временная трудность:

— Андрей, твои навыки востребованы. Ты обязательно найдёшь что-то достойное.

Однако месяцы шли, а ничего не менялось. Он ходил на собеседования, проходил онлайн-курсы, но с каждым разом его плечи опускались всё ниже. Потом появились жалобы на здоровье: слабость, головокружение, бессонница. Мы с Катей водили его по врачам. Терапевты, неврологи, эндокринологи разводили руками — все показатели были в норме.

— Мама, я будто в стеклянном колпаке, — говорил он мне по телефону. — Всё видно, но дышать нечем. И никто не понимает.

 

Я предлагала ему съездить ко мне, сменить обстановку, но он лишь отмахивался, говоря, что любая дорога — непосильная нагрузка. Он перестал выходить из дома, целыми днями лежал на диване, уставившись в потолок.

Первый год Катя выдерживала. Она брала дополнительные проекты, экономила на всём, даже обратилась за помощью к своим родителям. Я видела, как она изнемогает, но не сдаётся.

— Главное — чтобы ты выздоравливал, — твердила она мужу. — Всё остальное мы переживём.

Психологи тоже ничем не помогли. Бесконечная усталость, долги по кредитам и это ежедневное молчаливое страдание.

На его день рождения собрались только мы втроём. Он задувал единственную свечу на пироге с таким видом, словно поднимал гирю.

— Загадай что-нибудь, сынок, — мягко сказала я.

— Хочу, чтобы стало как раньше, — пробормотал он.

Позже, на кухне, Катя призналась мне, стоя у раковины:

— Я больше не в силах нести всё это. Квартира, счета, его бесконечная тоска. Он ищет болезнь в каждом органе, кроме самого главного. Я устала верить.

— Ты думаешь, он притворяется? — спросила я, боясь собственной догадки.

— Не знаю. Но он сдался. А я не могу тащить на себе того, кто не хочет сделать и шага.

Прошло ещё несколько месяцев. В мой день рождения Катя почти не разговаривала. А когда он ушёл в комнату, она сказала:

— Мне предложили отличную позицию в другом регионе. Я согласилась. Уезжаю через неделю.

— Подожди, всё ещё может наладиться!

— Вера Александровна, мне уже тридцать четыре. Я хочу детей. Я хочу просыпаться и видеть рядом человека, а не тень. Я истощила все свои ресурсы. Простите.

Она ушла на следующий день. Я примчалась к ним, застала сына в полной прострации. Я села рядом, взяла его холодную руку в свои ладони и поняла страшную вещь: я бессильна. Никакая материнская любовь не могла пробить эту скорлупу, в которую он добровольно заключил себя.

Он переехал ко мне. Говорит, что ему нужно прийти в себя после удара. Я киваю, варю ему суп и смотрю, как он бесцельно листает ленту в телефоне. Иногда мне кажется, что он ждёт какого-то волшебного разрешения снова начать жить. Но разрешение это может дать только он сам.

А в социальных сетях я иногда вижу фотографии Кати. У неё новый проект и сияющие глаза. И я не могу её винить. Совсем не могу.