– Вы же не суеверная? – издевалась невестка на Масленицу, пригласив меня в гости на дачу

Масленицу мы обычно встречаем на даче у сына. В этом году позвали особенно настойчиво. Звонила сама невестка Светлана, что уже было странно.

– Инна Петровна, приезжайте завтра пораньше! – её голос звучал непривычно сладко. – Артём мангал разожжёт, я блины спеку. И сюрприз для вас есть!

Подвоха я, конечно, ждала. Отношения у нас с невесткой – как натянутая струна. Но отказываться не стала, хотела сына увидеть. Взяла в дорогу варенья своего, сметанки с рынка.

Дача встретила тишиной. Сугробы по краям дорожек уже осели, с крыш капало. Я ещё у калитки раздумывала, как бы не помешать, когда Светлана выскочила на крыльцо.

– Вот вы где! А мы уж думали, не приедете! – накинула на плечи палантин и побежала ко мне. – Давайте помогу!

Она взяла у меня сумку, и мы пошли к дому. В воздухе пахло дымком и чем-то подгоревшим.

– Артём! Мама приехала! – крикнула она.

Сын вышел из-за угла, в фартуке, с прихваткой. Обнял меня неловко.

– Как дорога?

– Хорошо, – ответила я. – А у вас всё готово к празднику?

– Блины дожидаются, – улыбнулась Светлана, проводя меня в дом. – И чучело для сжигания мы уже соорудили! По всем правилам.

На столе действительно стояла стопка блинов, но почему-то сероватых. Чайник уже кипел.

– Какое чучело? – спросила я. – Раньше вы его никогда не делали.

– В этом году решили традицию завести, – Артём откашлялся. – Света в интернете читала, что нужно старое тряпье использовать. Чтобы всё плохое с ним сгорело.

– Хотите посмотреть? – невестка взяла меня под локоть. – Мы его в саду поставили, на самом видном месте. Инсталляция, можно сказать.

Мне не хотелось идти, но сын смотрел так умоляюще, что я согласилась. Мы вышли в сад. Снег лежал только в тени, земля была чёрной и влажной. И вот за голой яблоней я его увидела.

Чучело было набито соломой, надето на высокий шест. На нём болталось моё старое пальто с меховым воротником, которое я оставила здесь года три назад. На голове – платок в моих любимых цветах, тот, что пропал в прошлую осень. А на месте лица висела моя фотография – та, где я не очень удачно получилась, с нахмуренными бровями. Снимок был смятый.

Я обернулась к Светлане. Она смотрела на меня с вызовом.

– Что это? – спросила я тихо.

– Масленичное чучело, – ответила она, не смущаясь. – Зима, так сказать, в вашем лице. Строгая, холодная. Мы её сожжём – весна придёт

Артём стоял в стороне и молчал.

– И ты находишь это смешным? – обратилась я к сыну.

– Мам, это просто символ… – начал он.

– Символ чего? Моей отжившей роли? Чтобы сжечь меня по всем правилам?

– Не преувеличивайте! – Светлана засмеялась как-то фальшиво. – Просто старые вещи пошли в ход. И фото ваше лишнее было. Вы же не суеверная?

Я подошла к чучелу и сорвала фотографию. Бумага размокла, изображение поплыло.

– Значит, так, – сказала я, оборачиваясь. – Вы пригласили меня, чтобы я увидела собственное сожжение. Поздравляю, Света, ты очень изобретательна.

– Инна Петровна…

– Нет, спасибо. За блины, за приём. За наглядный урок.

Я пошла обратно к дому, за мной молча следовал Артём.

– Мам, остановись. Мы его разберём сейчас же.

– Оставь, – сказала я, заходя в дом и забирая свою сумку. – Пусть горит. Мне это даже нравится. Хорошая метафора.

Я вышла на крыльцо. Воздух был уже по-весеннему мягким.

– И что, ты просто уедешь? – сын схватил меня за рукав. – Из-за какой-то куклы?

– Не из-за куклы, Артём. Из-за того, что ты молчал. Что разрешил ей это сделать. Проще ведь сжечь символ, чем попытаться понять живого человека.

Я шла по тающему снегу к автобусу и думала, что, наверное, зря привезла это варенье. Им, видно, горькое больше по вкусу.

А чучело… Пусть горит. У меня, пожалуй, и правда начинается новая весна. Без этих людей.