– В этом году наш стол будет скромным! – отказалась готовить на Новый год по списку свекрови

Он стоял у окна, а в трубке звучал ее голос — бодрый, привычно командующий. Я слышала его отголоски, даже не вслушиваясь. Слова были всегда одни и те же: салаты, закуски, бесконечные требования. Пять лет подряд этот спектакль начинался в одно и то же время — за неделю до праздника. И пять лет подряд мои декабрьские вечера превращались в кошмарный марафон. 

— Подожди, мам, — наконец сказал Антон. — Мы не можем столько сделать. Мы оба работаем. 

Пауза. Я представляла, как его мать, Надежда Викторовна, замирает на другом конце провода, словно не веря своим ушам. Ее сын никогда не перечил. 

— Я устала, — прошептала я, больше себе, чем ему. Но он услышал. 

— Мама, Софи просто физически не успеет. Она в проекте, у нее дедлайн тридцать первого. И я тоже работаю. 

В трубке что-то зашипело. Я уже не слушала. Я видела перед собой гору немытой посуды и список продуктов длиною в рулон туалетной бумаги рот. Я вспомнила прошлый год: как резала пальцы, торопясь нашинковать тонкую соломку. Как она потом тыкала вилкой, при всех замечая: «Картошечка-то разварилась, дорогая». 

— Хватит, — сказала я четко. 

Антон прикрыл трубку. 

— Что? 

— Я сказала — хватит. Я больше не буду. Ни салатов на десять персон, ни двух видов мяса, ни домашнего торта, который она все равно назовет «сырым». В этом году наш стол будет скромным. Или пусть накрывает у себя. 

— Она не поймет. 

— Мне все равно, поймет она или нет! — Голос сорвался. — Мне все равно, Антон! Я не сплю нормально три дня, у меня трясутся руки от усталости, а она приходит, щупает холодец и вздыхает: «А в моем-то желатин крепче». Я больше так не могу! 

Он молчал. В трубке доносилось: «Антоша? Ты там чего притих?». 

— Знаешь что? — Он взял телефон. — Мам, мы перезвоним. 

И отключился. 

Он подошел, сел напротив. 

— Что будем делать? 

— Я хочу встретить Новый год с тобой, а не с твоей матерью в роли строгого ревизора, — сказала я. — Я хочу шесть блюд. Только те, что мы любим. И я хочу, чтобы ты мне помог по-настоящему, а не для галочки. 

— А если она не придет? 

— Значит, не придет. Ее выбор. 

— Ладно. Я позвоню и все объясню. 

Объяснять пришлось долго. Его первый звонок длился сорок минут. Он вышел из комнаты с уставшим лицом. 

— Она говорит, что мы унижаем семейные ценности. Что я под каблуком. Что она не придет к нам «на скудный паек». 

— И что ты ответил? 

— Что мы будем по ней скучать. 

Я не поверила своим ушам. Он улыбнулся. 

— Ты же хотела, чтобы я был на твоей стороне? Я на ней. 

Тридцатого декабря мы стояли на кухне вместе. Он тер морковку для «шубы», я варила курицу. Из колонки лилась музыка. Мы разговаривали о пустяках, смеялись. Не было этой вечной спешки, этого комка тревоги под ребрами

Тридцать первого утром раздался звонок в дверь. На пороге стояла Надежда Викторовна. В одной руке — торт в коробке, в другой — огромный контейнер. 

— Не смогла я, — буркнула она. — Знаю, что вы своего не сделали. Принесла заливную рыбу. И торт. Чтобы хоть что-то на столе было приличное. 

Я отступила, пропуская ее внутрь. 

— Спасибо. Проходите. 

Она прошла на кухню, окинула взглядом нашу скромную сервировку. Шесть блюд. Чистота. Порядок. Я была выспавшейся и в своей любимой мягкой кофте. 

— Экономно, — произнесла она. 

— Уютно, — поправил Антон, наливая ей чай. — И Софи не вымотана. Это важнее. 

Она промолчала, села, попробовала салат. Поморщилась, но сдержалась. 

Когда бой курантов отзвучал и мы чокнулись бокалами, я почувствовала забытую легкость. Я не думала о горах посуды в раковине, о том, что завтра надо будет разбирать остатки еды. Я просто была здесь. С мужем, который наконец-то стал моим союзником. И со свекровью, которая, допивая шампанское, неожиданно сказала: 

— А рыбка у меня, кстати, получилась. Могла бы и винегрет сделать, раз уж... — она запнулась, махнула рукой. — Ладно уж. С Новым годом вас. 

И в ее тоне впервые за много лет прозвучало не осуждение, а что-то вроде усталого принятия. Возможно, это был только шаг. Но он был сделан. И новый год начинался не с утомительной гонки, а с тихого, общего «ура».