Мы еще не поженились, а будущая свекровь уже пытается изменить наши планы и диктует свои условия

Мы с Димой знакомы уже больше года, но только полгода назад я наконец решилась. Бросила работу, уютную однокомнатную, насиженное место в кофейне у дома. Переехала к нему в областной центр, снимаем студию. Всё складывалось логично: осенью планировали подать заявление. С его мамой, Галиной Ивановной, первая встреча прошла ровно. Но уже тогда я заметила странную манеру: спрашивает о моих родителях, а через минуту смотрит сквозь меня, будто зовет кого-то за спиной. Сначала я списывала это на возраст, потом поняла — это стиль общения.

Дима у неё поздний и единственный. Отец его — человек молчаливый, они живут в одной квартире, как соседи, но разводиться она не желает. Все нерастраченные заботы, видимо, достаются сыну.

Когда заговорили о свадьбе, я предложила скромно: роспись и ужин. Свекровь всплеснула руками:

– Это что за похороны? У меня столько родни, я должна всех видеть!

Мы стояли на своем. Тогда возник вопрос о городе. Мой родной — южный, с набережной и старыми парками. Я нашла ресторан с летней верандой.

– Значит так, – заявила она. – Свадьба должна быть здесь. Я не поеду на край света.

Дима проявил твердость, и мы отстояли юг.

С датой вышла настоящая эпопея. Мы выбрали пятницу.

– В пятницу женятся только сумасшедшие, – отрезала Галина Ивановна. – Или те, кому есть что скрывать.

Дима пытался возражать, говорил про выходные.

– Переносим на воскресенье. Нечего выпендриваться, – поставила она точку. Мы устали спорить и согласились.

Но настоящий шторм случился, когда Дима обрадовался новости: мои дальние родственники оставляют нам домик в пригороде. Переезд, море рядом, тишина. Дима устал от вечного контроля матери, поэтому идея его окрылила.

Галина Ивановна устроила осаду. Звонила каждый час:

– Я тебе лучшие годы отдала! Ты мой единственный мужчина в доме!

– Мам, у тебя есть сестры, племянницы, подруги, – пытался успокоить её Дима.

– А кто стакан воды подаст? Ты хочешь бросить меня ради этой южной экзотики?

Денег на ипотеку у нас не было, и это «бесплатное» жилье казалось нам спасением. Но для неё это было предательством.

Я смотрела на это и не понимала. Мои родители, когда узнали о переезде, сказали: «Ваша жизнь — ваша карта». У мамы, кроме меня и папы-военного, здесь ни души. Она всю жизнь моталась по гарнизонам и знает цену свободе. А у Галины Ивановны в городе целая армия поддержки: две племянницы, которых она «подняла», куча подруг по фитнесу. Но она цепляется за Диму, как за спасательный круг.

Вчера она пришла к нам. Сидела на кухне, обводила взглядом нашу студию.

– Ну что, значит, сбегаете от меня? – спросила она, разворачивая пакет.

– Галина Ивановна, это не побег, – ответила я. – Мы просто хотим свой дом.

– Свой дом? – она усмехнулась. – А я, по-вашему, чужая?

– Галина Ивановна, ваше счастье ведь не в том, чтобы мы сидели у вас на шее, правда? Если Дима будет счастлив там, под солнцем, значит, и вы справились.

Она посмотрела с укором, вздохнула.

– В воскресенье чтобы всё было чинно, – сказала сухо, одеваясь. – И дом тот сначала проверьте, а то вдруг протечет.

Я провожала её до лифта. Она ушла, оставив после себя тяжелый осадок разговора. Мы ещё не расписаны, а я уже учусь балансировать между чувством вины и правом на собственную жизнь. Есть способ сохранить мир — это быть мягче, но не уступать.