– Мне надо бросить всё и мыть полы? – не понимал муж, когда я сказала, что на мне держится весь дом

Сегодня я снова стою у плиты. Муж смотрит футбол.

— Артём, ты слышишь меня? — Голос звучит хрипло. — Я больше не выдерживаю.

Он заходит, его взгляд скользит по мне, и в нём я читаю лишь досаду на помеху.

— Что опять стряслось? У меня был адский день. Хотя бы здесь дай отдохнуть.

— А у меня каждый день — ад! Саша, уроки, эта кухня… Я исчезаю в этом одна. Ты просто не замечаешь.

— И что? Мне надо бросить всё и мыть полы? Я пашу, чтобы оплачивать эту квартиру, твои продукты.

— А на мне весь дом! Ты просто живёшь здесь, как в гостинице. Я прошу лишь немного участия.

Он вздыхает, будто сдаваясь под натиском капризного ребёнка.

— Хорошо. Обсудим. Только успокойся, ради бога.

Но обсуждение каждый раз упирается в стену. Его носки цветут букетами у дивана, кружка с чёрным налётом от чая неделями стоит на тумбочке. Я метаюсь между плитой, ноутбуком и тетрадями сына, а вечером услышу: «Опять суп холодный».

— Папа, где мой конструктор? — кричит Саша.

— Спроси у мамы, — доносится из комнаты.

Я — главный по розыску всего на свете. Даже по поиску его собственных ключей.

Однажды, разбирая груду его футболок, я нашла на дне шкафа нераспакованную посылку. Коробку с моим именем. Это был набор дорогих кистей для акварели, о которых я когда-то обмолвилась. Он купил их полгода назад и забыл. Как забывал обо мне. Я просидела с этой коробкой на полу, и что-то внутри переломилось.

На следующее утро я молча положила ему на ключи от машины список. Не упрёки. Конкретные пункты: «Купить хлеб», «Забрать Сашу из садика в четверг», «Вынести мусор вечером в среду и субботу». Он покосился на листок, смял его в кармане, но хлеб купил.

В пятницу я сказала, что еду к подруге, и оставила их наедине с пустым холодильником и грудой грязного белья. Вернулась поздно. На кухне сидел мой муж, разогревая какие-то полуфабрикаты. На лице — растерянность взрослого мужчины, столкнувшегося с элементарным бытом.

— Как вы тут? — спросила я.

— Мы… справляемся, — сказал он неуверенно. — Только Саша спрашивал три раза, где его пижама. Я не нашёл.

Он не извинился. Но наутро разгрузил посудомойку, криво расставив тарелки. Потом попытался погладить свою рубашку и оставил на ней огромный блестящий треугольник. Я не сказала ни слова. Видела, как он сосредоточенно водит утюгом, прикусив язык.

Прошло время. Теперь по субботам он ходит с сыном на рынок. Иногда приносит слишком много клубники или странную колбасу, но я только улыбаюсь. Он научился загружать стиралку, а я научилась не переделывать всё за ним. Да, его макароны иногда напоминают строительный раствор, а в «убранной» им детской игрушки просто сметены в угол. Но он пробует.

Вчера вечером он зажёг свечи на столе. Курица в духовке благополучно подгорела, пришлось открывать окна. Но мы сидели, смеялись над этим, и он вдруг сказал, глядя на своё вино:

— Я, кажется, начал видеть, как много в нашем доме… невидимой работы. И как мало я был здесь, даже когда физически присутствовал.

— А я, — ответила я, — начала понимать, каково это — нести весь груз одной и при этом злиться на того, кто просто был в другом мире.

Мы не стали идеальной парой из журнала. Его носки иногда всё ещё теряются. А я иногда срываюсь. Но теперь, когда я мою посуду, он часто подходит, обнимает сзади. Просто стоит рядом или помогает. Счастье — это не только розы. Это также вынесенный пакет, чистая чашка на полке и две пары тапочек у порога.