Мать потребовала отдать ей половину той суммы, что они с отцом потратили на мое содержание

Я жил в квартире, которую мои родители поделили на две автономные вселенные. Уже двенадцать лет они существуют в параллельных реальностях, разделённых стенами и молчанием. На дверях их комнат — мощные задвижки, а общение сводится к редким кивкам или односложным заметкам, оставленным на холодильнике. Это стало нашей нормой.

Общее пространство — только прихожая, кухня да ванная. На двери ванной висит расписание, скрупулёзно распределяющее утренние часы. Это их хрупкое перемирие. Всё остальное — поле тихой войны. Вещь, забытая одним в нейтральной зоне, немедленно оказывается на полу. Они не кричат. Они просто стирают следы друг друга.

Они не продают эту трёшку, потому что это означало бы признать поражение и переехать в отдельные однушки где-нибудь на окраине. А здесь — привычный фронт. Споры о том, чья очередь выносить мусор или мыть пол в коридоре, могли длиться неделями, пока это бремя не падало на меня. Пока я жил здесь.

Мать всегда оценивала результат. Четвёрка в дневнике? Можно было получить пятёрку. Поступил в институт? Можно было выбрать престижнее. Отец же просто отсутствовал, физически присутствуя. Его мир состоял из работы, газеты и сложных моделей парусников, которые он клеил по вечерам. Спросить, как дела, — было не в его правилах. Не в правилах обоих. Мы были тремя островами в одном архипелаге, разделёнными холодными водами.

Всё перевернулось в один вечер. Мать протянула мне лист бумаги.

— Проверить цифры?

— Конечно, если сомневаешься.

Это был скрупулёзный учёт всего, что они купили мне, начиная с шестнадцати. Одежда, учебники, даже поход в кино с классом — всё было переведено в рубли.

— Почему с шестнадцати?

— В этом возрасте уже можно подрабатывать.

— И почему только сейчас ты об этом говоришь?

Сумма не была астрономической. Шок сменился странным холодком. Я мог взять небольшой заём. Просто такого не ожидал. Я всегда знал о наших странностях, но это был уже иной уровень.

— Ты теперь самостоятельно зарабатываешь, — мать пожала плечами и, словно между делом, кивнула в сторону хлебницы, — я вычла половину — долю отца. Он отказался от своей части.

Меня передёрнуло от этой «щедрости».

— Что случилось? У вас трудности? — спросил я. — Я бы помог и без этого!

— Всё в порядке.

— А папа?..

— С ним всё прекрасно.

— Тогда я не понимаю. Зачем это? Неужели нельзя было просто поговорить?

Я посмотрел на её непроницаемое лицо, вспомнил задвижки на дверях и этот дурацкий график в ванной, и понял. Разговор здесь — непозволительная роскошь.

— Когда я могу ожидать выплаты? — её голос стал казённым.

— В ближайшее время.

— Хорошо.

Она развернулась к плите, и я побрёл к выходу, сжимая в пальцах этот листок. Постучал в дверь отца. Он разрешил войти. Сидел за столом, клея крошечный такелаж на фрегат.

— Я знаю о списке, — сказал он, не отрываясь от работы.

— И что это значит?

— А ничего глобального. Её подруга зовёт в отпуск, на юг. Нужны средства на тур, — он аккуратно нанёс каплю клея. — Случайно услышал разговор по телефону. Мы, как ты знаешь, не беседуем.

Он дал информацию, отказался от денег, даже взглянул на меня с какой-то усталой симпатией. Но между нами всё равно оставался толстый слой стекла. Ему тоже не было дела.

Кредит я оформил. Принёс конверт с деньгами. Мать взяла его, кивнула и закрыла дверь. Стоя в подъезде, я вдруг осознал, что не чувствую ни злости, ни боли. Лишь желание никогда больше не стучать в эту дверь.