Мама требует, чтобы я ухаживала за человеком, отравившем мне детство

Мне тридцать лет, и мама в очередной раз назвала меня бессердечной дрянью. Причина старая: я отказываюсь оплачивать отцу сиделку и покупать дорогие препараты. Единственное, на что я согласна, — помочь с оформлением в государственный интернат.

Мама кричит в трубку, что сама будет мыть и кормить мужа, ведь они семья. И я, как дочь, обязана включиться. Обязана? Смешно.

Своего отца я знаю только с одной стороны. Он пил беспробудно, избивал мать и тащил из дома последние деньги. Мы жили в постоянном страхе.

Помню запах перегара и синяки на мамином лице, которые она неумело замазывала тональником перед выходом. Соседи нас подкармливали, отдавали мне поношенную одежду, пока отец пропивал зарплату и устраивал в нашей квартире пьяные сборища.

Мать всё терпела. Участковый напрямую говорил ей: «Дура, он же тебя когда-нибудь покалечит». Она кивала и продолжала таскать передачи, когда он ненадолго загремел в тюрьму за драку.

На мои просьбы о разводе орала и даже замахивалась. Лет в шестнадцать я впервые жестко перехватила ее руку, и физическое воздействие прекратилось. Остались только упреки.

Я вырвалась. Ушла после девятого класса, выучилась, работаю с утра до ночи. С матерью созваниваюсь редко, квартиру ей оплачиваю.

Отца настиг инсульт. Теперь он лежит, ложку держать не способен. И мама, которая всю жизнь клала себя на алтарь этой «семьи», теперь требует от меня денег и ухода.

А я не хочу. Мне не жаль человека, отравившего мое детство. Я помню всё: голод, чужие обноски, ночные крики. Мать говорит о дочернем долге. Какой долг? Перед человеком, который ни разу не спросил, сыта ли я?

Маме помогаю, от нее не отворачиваюсь, но отца простить не могу. И лицемерить ради показного единства тоже не стану. Я не держу зла на мать, но и не собираюсь жертвовать остатками нервов. Думаю, моё право — не превращаться в сиделку для человека, который никогда не был мне отцом.