– Мам, там опять эта гадость будет! – моего ребенка заставляют есть манную кашу в саду, а он не может

Моя семья не признает молочные каши. Мой супруг терпеть не может, я сама обхожу стороной из-за непереносимости, наш подросток морщится при одной мысли. И для младшего, Вовы, мы их, естественно, не варим. Зачем готовить то, что мы не едим? 

Рассуждения просты: если уж нужны крупы или молоко, их можно употребить как-то иначе. Без этого клейстера, который почему-то называют идеальным завтраком. 

В саду нас не слышат. Моего пятилетку принуждают съедать манную кашу. Не просто ставят перед ним тарелку — настаивают, чтобы он справился минимум с половиной. 

Я говорила, что у нас свои принципы в еде. Что мальчик получает все нужные витамины из обычной пищи. Что кормление против воли плохо для детской психики. В ответ я слышала заученное: «Меню согласовано, мы не можем его менять», «Все дети кушают одно и то же», «Это необходимо для его развития». 

Результат предсказуем: Вова возвращается каждый день подавленный, по утрам хнычет и умоляет оставить его дома. «Мама, там опять эта склизкая гадость будет» — его слова режут сердце. В садике действительно составляют полноценный рацион. Да, туда входят и каши. Но нигде не прописано, что ребенка надо заставлять давиться. Такое насилие ломает волю. 

Воспитатели должны считаться с предпочтениями детей. Если малыш не хочет это есть, никто не имеет права давить. Ко всему прочему, подобные методы способны испортить на годы отношения с едой. Это может обернуться полной потерей аппетита или жуткой неприязнью к когда-то навязанным продуктам. 

Я решила действовать. Заявление отнесла лично. Заведующая взяла его с вежливой холодностью. 
– Мы разберёмся, – сказала она, положив бумагу в папку. 

Прошла неделя. Ничего не изменилось. Вова продолжал приходить домой с испуганным взглядом и рассказывал, что его снова сажали за отдельный стол, пока он не доест. 

Я снова подошла к воспитательнице после утренника. 
– Вы же получили моё заявление? Ребёнка нельзя третировать за еду. 
– Анна Петровна, – вздохнула она. – У нас инструкции. И все дети едят. Ваш – должен тоже. Мы не можем делать для кого-то одного исключение. 

Именно тогда я поняла: диалог здесь невозможен. Они видят не человека, а проблему, нарушающую их устав. Моё заявление просто легло в папку, став ещё одной формальностью. 

Это было уже не просто про кашу, а про право моего сына на чувство безопасности, которое отнимали у него каждый день. Сегодня я составлю новое письмо. Уже не просьбу, а жалобу. И отправлю в управление образования. Там обязаны понимать, что принуждение к еде — это не метод воспитания, а насилие. 

В голове до сих пор крутится мысль. Неужели воспитательнице принципиально настоять на своей правоте? Разве нельзя просто отставить тарелку в сторону и позволить ребёнку съесть то, что он хочет? Что происходит в её голове, когда она видит детские слёзы над тарелкой? Ей кажется, что она борется за его здоровье? Или это простая, удобная для неё схема: все должны делать одинаково, и точка. Может, она сама в детстве прошла через это принудительное кормление и теперь считает его нормой? Мне было её в какой-то момент даже жаль – мир, в котором гибкость и понимание считаются слабостью, должен быть очень тесным и пугающим. 

Разве она не видит, что он не капризничает, а действительно не может это проглотить? Что его тошнит от одного вида и запаха? Или видит, но её это не волнует, потому что в её правилах не прописано такое.