Когда дети разъехались, мы с мужем стали едва переносить друг друга

Все рушилось как-то быстро и незаметно. Наверное, мы превратились в тех самых супругов, которых перемололи обыденность и привычка. Копилось глухое раздражение: не так повесил полотенце, слишком громко размешиваешь сахар, вечно путаешь пульты от телевизора, и да, чем реже ты попадаешься мне на глаза, тем спокойнее день.

Я часто пыталась вспомнить, в какой момент мы свернули не туда. Когда дети были младшеклассниками, мы же были настоящей командой. Помню, как по выходным забирали термос и бутерброды, садились в электричку и ехали к озеру, бродили там до заката.

На дни рождения обязательно пекли огромный торт и украшали его фигурками из мастики всей семьей, хохоча над тем, что зайцы похожи на мышей. Дети выросли, поступили в столичные институты, остались там, у них своя жизнь. Мы остались вдвоем в квартире, и она словно сжалась.

Я внезапно ощутила, что рядом находится совершенно посторонний мужчина, который дышит невпопад, покупает не те продукты и, судя по его затравленному взгляду, тоже едва переносит мое общество.

Сергей у меня всегда был человеком действия. Он не привык пускать ситуацию на самотек. Однажды вечером он молча положил передо мной распечатку брони. Это оказался двухнедельный речной круиз, с заходом в несколько стран.

Когда я увидела итоговую сумму, меня бросило в жар. За эти средства мы могли бы полностью поменять окна на даче у дочери или закрыть ее кредит за машину, и еще бы осталось на скромный отпуск. Муж настаивал, что нам срочно нужно вырваться из коробки и побыть наедине без бытовых дрязг.

Мы отправились в путешествие поздней осенью. И это был самый выматывающий месяц в моей жизни. Теплоход оказался небольшим, публика — в основном пожилые пары из Германии и Голландии. Мы почти ни с кем не общались, висели в языковом вакууме, только я и он.

Целыми днями мы смотрели на проплывающие мимо виноградники и аккуратные городки, а говорить было абсолютно не о чем. Сергей старался, покупал кофе на палубе, предлагал прогуляться по набережным во время стоянок, но меня все выводило из себя. Как он надевает свою штормовку, как громко комментирует архитектуру, как замирает с картой в руках, боясь свернуть не в тот переулок.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне приятнее сидеть в крошечной каюте и читать загруженный на телефон детектив, чем делить с ним впечатления от Кёльнского собора.

Умом я понимаю, что должна бы испытывать благодарность. Он выложил огромные деньги, искренне старался нас сблизить, вытащить из этой трясины молчаливой вражды. Но внутри не шевельнулось ни тепла, ни отклика.

Мы вернулись домой с десятком магнитиков и полным опустошением. Нам обоим уже глубоко за пятьдесят, маячит пенсия, и логика твердит, что надо держаться друг за друга, ухаживать, если что случится, быть опорой. Но я смотрю на Сергея за завтраком и ловлю себя на прежнем глухом раздражении.

Хуже всего то, что я не вижу выхода из этого тупика. Обратно в ту дружную семью, где мы лепили нелепых зайцев на детский торт и смеялись до слез, дороги, кажется, больше нет. Поездка не склеила нас, а лишь ярче проявила трещину, которую уже ничем не замаскировать.