– Как это низменно – говорить о деньгах! – мой новый знакомый обвинил меня в мелочности и недальновидности

Есть такие слова, которые вскрывают суть человека мгновенно. В двадцать лет я бы не уловила подтекст, но сейчас, после пятидесяти, у меня в голове есть точный переводчик с языка мужских намерений. 

Мы познакомились в музее современного искусства. Я зашла туда случайно, спасаясь от дождя. Он стоял перед белым полотном с единственной черной точкой и вздыхал. Звали его Игорь, но он попросил называть его Гошей. 

Ему было под шестьдесят. Внешность — нарочитая небрежность: растянутый свитер, взгляд поверх очков, седина, собранная в хвостик. Он излучал особый шарм вечного искателя. 

— Это вопль души в пустоте потребительства, — прошептал он рядом, и я почувствовала запах кофе и старой кожи. — Вы разделяете это ощущение? 

Мне хотелось просто дождаться окончания ливня. Но мужчина был упорен. Проводил до такси, сыпал цитатами, а через неделю позвал на прогулку по набережной. Сидели на холодной лавочке, и он рассказывал о себе. О том, что создает инсталляции, которые перевернут мир. О том, как система давит подлинных творцов. Потом взял мою руку и произнес: 

— Ты — иная. Не похожа на этих расчетливых стерв. Для меня главное — внутренний свет женщины, а не её счет в банке. 

И мой внутренний переводчик выдал четкий сигнал: «Тревога». 

Потому что, если зрелый мужчина так говорит на первом свидании, это не комплимент. Это диагноз. Мне стало интересно наблюдать. Словно изучала редкий, но неприятный экземпляр. 

Все шло по предсказуемому сценарию. Сначала — скромные нужды. 

— Верочка, у меня форс-мажор. Ноутбук, где все мои проекты, сломался. Не одолжишь ли свой планшет? На недельку. 

Я дала ему старый. 

Потом стали случаться вечерние визиты. Он появлялся без приглашения, с пустыми руками, но с флешкой, полной своих «творений». 

— Суета убивает искусство, — вещал он, с наслаждением пробуя мои домашние пирожки. — А вот посмотри… 

И я смотрела, слушала, готовила. Он ел жадно, словно отвыкший от нормальной пищи. При этом ворчал, оглядывая мою гостиную. 

— Слишком много стекла и хрома. Холодно. В моей мастерской — голые стены и единственный стул. Это дисциплинирует. 

«Это не дисциплинирует, Гоша. Это называется бедность», — думала я, наливая ему вино. 

Через три недели он озвучил главное. 

— Мне необходим твой созидательный покой. Дай мне пожить здесь? Ненадолго, пока я закончу свой шедевр. 

— Шедевр — это хорошо, — ответила я. — А кто будет платить за квартиру и продукты? 

— О, опять эти низменные темы! — он отмахнулся. — Я же говорил: твое благосостояние для меня — ничто. Мы говорим о духовном союзе! 

— Ты прав, это ничто. Потому что ты планируешь сделать его своим? — спросила я прямо. 

Он вскочил, изображая глубокую рану. 

— Как тебе не стыдно! Я предлагаю тебе вечность, а ты — об условностях! Да, сейчас я не востребован. Но моё время придёт! И ты будешь вспоминать эти вечера как лучшее, что было в твоей жизни! 

Я смотрела на этого седовласого подростка, уверенного, что вселенная в долгу перед ним. У него не было ни гроша, но был безмерный аппетит и талант всё обращать в свою пользу. Эксперимент был закончен. 

— Знаешь, Гоша, — произнесла я, глядя на него без раздражения. — Ты тысячу раз прав. Тебе действительно не важно, сколько у меня есть. Но мне стало важно кое-что другое. Мне важно, чтобы рядом был взрослый человек, который сам покупает себе хлеб. Который дарит не цитаты из Кафки, а просто цветы иногда. 

— Мелочная! — выпалил он, бледнея. — Ты не видишь дальше носа! 

— Вижу очень далеко. И прямо сейчас вижу дверь. Собирай свои флешки и иди к себе, в голые стены. Говорят, это очень дисциплинирует. 

Он ушёл. На столе осталась его дешёвая свеча, которую он принёс неделю назад «для атмосферы». Я зажгла её, поставила рядом дорогую фарфоровую чашку — подарок от дочери — и улыбнулась.