– Что ты с ней сделал?! – тёща прибежала на разборки, когда узнала, что я поднял руку на ее дочь

Людмила Павловна даже не поздоровалась – влетела в прихожую с таким видом, будто собралась меня убить. За её спиной стоял Пашка, Анин брат, мрачный и с кулаками наготове.

Я попятился. От неожиданности слова подобрать не мог, только смотрел на них и хлопал глазами.

– Ты совсем обнаглел? Руки распускать? Думал, раз муж, так всё можно? Где Аня?

Я наконец пришёл в себя. Сказал, что Аня в комнате, в наушниках, смотрит фильм, и понятия не имею, о чём речь. Но она уже рванула вперёд, и мне пришлось заслонить проход. Пашка шагнул ближе, готовый вмешаться.

И тут из комнаты вышла Аня с наушником в руке, увидела мать и брата и замерла. А я только тогда заметил, что она стоит так, что гипса не видно. А Людмила Павловна, видимо, только его и искала взглядом.

– Мам? Паш? Вы чего? – Аня даже на часы посмотрела. – Поздно уже. Случилось что?

Людмила Павловна кинулась к дочери, обнимать, ощупывать. Аня морщилась, но терпела. Когда мать спросила, что я с ней сделал, Аня отстранилась и сказала, что всё нормально, рука – ерунда, заживёт. Потом подошла ко мне и встала рядом. Я обнял её за плечи.

– Рассказывайте, – потребовала Людмила Павловна, проходя на кухню и усаживаясь за стол. – Мне Катя звонила. Видела вас в травмпункте. Ты, рассказывала, ревёшь, а этот извиняется и говорит, что виноват. Я что должна была думать?

Я хотел возмутиться, но Аня села напротив матери и всё объяснила.

Она рассказала, что мы пошли в парк, решили сократить дорогу через старую лестницу. А там ступеньки скользкие после дождя, перила шатаются. Она оступилась на самом верху, я рванул ловить – и мы оба полетели вниз. Хорошо, пролёт небольшой, отделались синяками да её переломом. А я извинялся, потому что чувствовал себя виноватым – не удержал ведь.

Пашка спросил про синяк. Аня засмеялась, подскочила ко мне и задрала футболку – я дёрнулся, но поздно. Все увидели огромный фиолетовый кровоподтёк на боку.

– Это я на него сверху приземлилась, – объяснила Аня. – Он сам пострадал. И всё равно в больницу со мной поехал и извинялся.

Людмила Павловна смотрела на синяк, на нас, и лицо у неё менялось. Гнев уходил, оставалось недоумение и стыд.

– То есть вы оба просто упали с лестницы? – спросила она.

Я подтвердил. Сказал, что пальцем её не трогал и никогда не трону. И спросил, как она могла такое подумать.

– Дура старая, – сказала тихо. – Прости, я правда… Катя так убедительно рассказывала, про травмпункт, про слёзы. Я и рванула, не думая. Пашку вот с собой прихватила, – она на сына глянула. Тот только плечами дёрнул.

– Я просил не торопиться с выводами, – напомнил он.

– Я и не спешила, я сразу полетела, – вздохнула Людмила Павловна. – Прости ещё раз. Дура, да.

– Да ладно, – махнул я рукой. Понимал: мать, она есть мать. За дочь переживает. – Вы ж не со зла. Защитить хотели.

Аня фыркнула и сказала, что теперь по лестницам будет аккуратнее ходить. Пашка хмыкнул и сел за стол, предложил чай пить, раз всё нормально.

Напряжение ушло, в кухне стало почти уютно. Людмила Павловна успокаивалась, глядя на нас. Потом спросила, точно ли я не сержусь. Я ответил, что нет. Что она мать, переживает – я бы тоже не знал, что сделал, если б с моим ребёнком что-то случилось.

– Хороший ты парень. Правильный.

Пашка фыркнул в кружку.

– Мать, ты бы хоть извинилась по-человечески, а то как напала, так и отступила.

– Извинилась уже, – отрезала она. – Не приставай.

Аня чмокнула меня в щёку. Я обнял её покрепче, стараясь не задеть больную руку. И правда, всё хорошо, что хорошо кончается. Даже если для этого пришлось пережить небольшой допрос.