Я ушла с головой в искусство, пока муж готовил, менял памперсы дочке и работал

Когда свекровь узнала, что мы с Димой подали заявление, она долго молчала, а потом сказала, глядя куда-то в стену: «Ну, Оля, главное, чтобы ты ему работать не мешала. У него голова светлая». Я тогда лишь плечами пожала. Думала, глупости какие. Как я могу помешать?

Познакомились мы на первом курсе. Я была яркая, шумная, вечно с этюдником наперевес. Дима — тихий, домашний, помешанный на своей физике. Надо мной все смеялись: «Олька, зачем тебе этот ботан?». А мне с ним было спокойно. Он не лез в душу, не требовал подвигов. Просто смотрел влюбленными глазами и таскал мне яблоки из столовки.

Поженились мы рано, по большой любви и легкой глупости. На четвертом курсе я заявила, что быть офисным планктоном не собираюсь. У меня талант. Я буду писать полотна. Настоящие. Не для продажи — для вечности.

Дима тогда устроился в две лаборатории и взял репетиторство. Я просыпалась поздно, пила кофе и ждала вдохновения. Оно приходило редко, но я не волновалась. Зачем? У меня был Дима. Он верил в меня даже больше, чем я сама. «Оленька — гений, — говорил он друзьям. — Ей нужно только время». Время у меня было. У него — работа, стирка, готовка и вера в мою гениальность.

Когда родилась Катя, Дима взял отпуск по уходу за ребенком. «Ты твори, — сказал он, — я справлюсь». И я творила. Размазывала краски по холсту, злилась, плакала, кричала, что меня никто не понимает. Он менял памперсы и решал со студентами задачи, покачивая коляску ногой.

Мама моя, помню, приехала в гости, посмотрела на наш быт и вынесла вердикт: «Ольга, опомнись. Муж и так на себе всё тащит». Я фыркнула: «Мама, это не твое дело».

Так прошло лет десять. Мои работы не продавались. Дима защитил диссертацию, стал завкафедрой, купил квартиру. Катя пошла в школу. А я продолжала ждать признания.

Дима всё реже говорил «ты гений», всё чаще просил хотя бы забирать дочь с продленки. Я обижалась: «Тебе важнее какая-то продленка, чем мой прорыв?». Он как-то странно на меня посмотрел, но ничего не ответил.

А потом настал тот самый день. Дима сказал: «Оля, я встретил другую женщину. Она бухгалтер. И она не умеет вдохновлять. Зато умеет слушать».

Я расхохоталась ему в лицо. Прямо в голос. «Бухгалтера ты полюбил? Дима, ты с ума сошел!». Он поднял глаза, и я запнулась. «Прости. Я хочу развода».

Он съехал через неделю. Оставил мне квартиру и Катю. Дочь тогда впервые за долгое время села со мной рядом и спросила: «Мам, а что мы теперь есть будем? Папа же всегда готовил». Я открыла холодильник. Там был творог и банка маринованных огурцов. И тут меня накрыло.

Первое время было очень страшно. Я не знала, сколько стоят продукты и где лежат Катины учебники. Пришлось заново учиться жить. Помогла, как ни странно, свекровь. Она пришла, взяла меня за руку и сказала: «Дура ты, Оля. Сама своими руками счастье разбила. Но внучку я в обиду не дам. Учись».

Я училась. В сорок пять лет я впервые сварила борщ. Устроилась оформителем в торговый центр. Начала копить деньги. Картины убрала на антресоли.

Дима женился на своей бухгалтерше. Катя рассказывала, что у них дома всегда чисто, а по выходным они ездят на дачу. Я слушала и молчала. Грызла себя по ночам: как я могла столько лет жить с завязанными глазами?

Однажды Катя сказала: «Мам, я уезжаю в Казань, на стажировку». Мы сидели на кухне, пили чай с лимоном. Я вдруг сказала: «Знаешь, я только сейчас поняла. Папа не просто так ушел. Я его двадцать лет не замечала». Катя долго смотрела в чашку, а потом ответила: «Он тебя простил. Я слышала, как он дяде Коле говорил, что до сих пор тебя любит. Только жить вместе больше не может».

Сейчас мне пятьдесят три. Я живу одна, пишу картины только для души и варю отличный борщ. Раз в месяц мы с Димой и его женой пьем чай у меня на кухне — так получилось. Он подшучивает над моими ранними работами, я над его пирогами. Катя звонит по видеосвязи, смеется, зовет в гости.

Я просто учусь жить по-новому. Главное — я все-таки успела стать человеком, которого не стыдно обнять дочери.