- Я не хочу ругаться, потому что мы вместе живем, - мама признает, что брат обманул меня, но не говорит ему ничего

Я всегда думала, что у меня есть семья. Но у меня вообще близких нет, как жизнь показала. И не понимаю, как раньше могла обманываться по поводу своих близких.

У нас с мамой и Захаром в собственности было по одной трети в двушке. Там мы жили втроем. С отцом нашим мама развелась, он в приватизации участия не принимал.

Также была еще и бабушка у нас. У нее была однушка, которую она завещала нам с Захаром пополам.

- Или продадите и поделите деньги, или кто-то будет кому-то уступать, - сказала бабуля.

После окончания школы я уехала в другой город учиться. А через полгода брат привел в дом свою девушку Аню. Она была беременна, пара планировала расписываться.

Я, когда узнала об этом, сразу же поняла, что мне в этой квартире места не будет. Молодые собирались жить у нашей мамы. Она им даже свою большую комнату уступила, а сама в маленькую пошла.

Мне не только физически места не было в той квартире еще до появления на свет Гоши. У меня с невесткой отношения не складывались. Аня была своенравная, она любила командовать. В доме она установила свои правила, которым подчинялась даже наша мама. Она невестке и слова поперек не говорила, что довольно странно было.

Когда я окончила университет, я рассказала бабушке о том, что происходит. И у нее решение созрело.

- Я перепишу завещание, - сказала она. – Я тебе оставлю свою квартиру, а ты взамен должна будешь переписать свою долю в двушке на брата. А с маминой третьей частью в той квартире делайте, что хотите. Это меня уже не касается.

Такое решение только вдвоем мы не могли принять. И поэтому мы позвали маму и Захара на непростой разговор.

Сначала брат сопротивлялся. Но через несколько дней, которые мы дали ему на размышления, он все же согласился. Мама ему и свою долю в квартире пообещала оставить тогда.

- Так будет справедливо, - заметила она. - У тебя целая квартира есть, поэтому и у Захара тоже должна быть своя личная жилплощадь, где только он будете хозяином.

Уже тогда какое-то неравенство было. Однушка и двушка – вещи все-таки разные. Но я не стала ничего говорить. Мне важно было не жить под одной крышей с Аней.

И я переписала на него свою долю в квартире. Дело оставалось за бабушкой, в честности которой у меня не было сомнений.

Только она не успела ничего сделать. Она в больницу попала, а там уже все пошло-поехало. Так и осталась та квартира однокомнатная пополам нам с Захаром.

Я думала, что у брата совесть есть, что он откажется в мою пользу от своей доли в бабушкиной квартире.

Но только когда наследственное дело открылось, Захар с радостью принял свою часть квартиры, стал собственником ее половины. Я же осталась с половиной однушки и без третьей части в двушке.

Я пыталась поговорить с мамой об этом. И она прекрасно поняла, о чем идет речь. Но только она не спешила с братом обсуждать эту тему.

- Я не хочу ругаться, потому что мы живем вместе, - ответила мне мама. – Если я испорчу отношения, вся квартира твоей не станет, но зато моя жизнь усложниться. И вообще всем будет не очень комфортно в этих стенах.

Я также поинтересовалась, не переписала ли мама на Захара свою долю в квартире. Она в ответ промолчала. И это сказало все громче, чем любые слова.

У меня опустились руки. Пока что я живу в бабушкиной квартире, меня никто не гонит из нее. Но я ловлю себя на том, что в этом городе не хочу больше оставаться.

Я решила, что продам свою долю в однушке, перееду в другой город и там уже в ипотеку куплю квартиру. Выплачу я уже как-нибудь ее.

Но вот только и родни у меня нет. Так и придется всем говорить теперь. Не могу я назвать маму и брата близкими людьми.

А самое интересное начнется, когда мама сдавать начнет. Захар не будет ее досматривать наверняка. Она сейчас у него на позиции няни и домработницы находится. А без ее стараний она и даром не нужна будет сыну и снохе.

Я понимаю, что в этом случае маму мне привезут. А я не смогу отказать и приму ее. Но я не представляю, как буду с ней справляться, как буду общаться. У меня же не получится простить ей то попустительство, которое она сейчас допускает по отношению к Захару и его поступкам.